Наша новейшая критическая теория больше не боролась за революцию, потому что после падения нацизма в западных странах революция привела бы к новому терроризму, к ужасной ситуации. Скорее, речь идет о сохранении того, что имеет позитивную ценность, например, автономии, значимости индивида, его дифференцированной психологии, определенных моментов культуры, не останавливая при этом прогресс (Хоркхаймер, 1970, с. 168-69). В этом заявлении, по-видимому, не делается различия между Западом и Третьим миром, поэтому даже антиколониальная революция, которая тогда происходила во Вьетнаме или одержала победу в Алжире несколькими годами ранее, приравнивается или сравнивается с «новым терроризмом». Более общий характер имеет следующее утверждение: Критическая теория имеет функцию выражения того, что обычно не выражается. Поэтому необходимо подчеркнуть издержки прогресса, опасность того, что в результате этого даже идея автономного субъекта, идея души, в конечном итоге растворится, поскольку она кажется неуместной перед лицом вселенной [...] Теперь мы хотим, чтобы мир был единым, мы хотим, чтобы Третий мир больше не страдал от голода или больше не был вынужден жить на грани голода. Но для достижения этой цели нам придется заплатить цену общества, которое сконфигурировано именно как управляемый мир [...] То, что Маркс представлял себе как социализм, в действительности является управляемым миром (Хоркхаймер 1970, стр. 174-75). Наряду с социализмом и собственно антиколониальной революцией здесь осуждается и экономическое развитие народов, освободившихся или готовящихся освободиться от колониального ига. Перед нами стоит ужасная альтернатива: смириться с массовыми страданиями, царящими за пределами Запада, или окунуться в ужас управляемого мира. И, по крайней мере для критической теории, второй вариант гораздо хуже первого.

8. Имперский универсализм Адорно У Хоркхаймера (и у Теодора В. Адорно) можно обнаружить элемент инволюции. Говоря о «фашизме», в «Диалектике Просвещения» (книге, которую они совместно опубликовали в 1940-х годах) отмечалось, что до того, как распространиться и восторжествовать в самом сердце Европы, «тоталитарный капитализм» и «тоталитарный порядок» затрагивали «только бедных и дикарей» (Хоркхаймер, Адорно, 1944, стр. 62 и 92). Подготовительные этапы фашизма, таким образом, были выявлены в насилии, творимом великими западными державами против колониальных народов, и в насилии, совершаемом в самом сердце капиталистической метрополии против бедных и маргинализированных слоев населения, запертых в своего рода концентрационных лагерях, какими были работные дома. Каким-то образом был сделан намек на то, что нацистско-фашистский режим предпринял первые попытки экспансионизма и колониального господства. Правда, жертвами были «дикари», а не конкретные народы со своей историей и культурой, претендующие на создание независимых национальных государств. И все же осуждение колониализма и признание связи между нацизмом и колониализмом все же имели место. Все бесследно исчезло несколько лет спустя, с началом Холодной войны, когда антиколониальная революция слилась с международным коммунистическим движением и, охватив Ближний Восток, поставила под вопрос политику и даже само государство Израиль. В этот момент полемика против революционной агитации в странах третьего мира стала постоянной и развивалась во имя универсализма. В «Негативной диалектике» Адорно отвергает гегелевскую категорию «духа народа», то есть внимание, уделяемое национальному вопросу, как «реакционное» и регрессивное «по отношению к кантовскому универсализму его периода, ныне зримому человечеству», как затронутое «национализмом» и провинциализмом «в эпоху мировых конфликтов и потенциала всемирной организации мира». Хуже того, это был культ «фетиша», «коллективного субъекта» (нации), в котором «[индивидуальные] субъекты исчезают без следа» (Адорно, 1966, стр. 304-05 и 307). Это была позиция, которая в ретроспективе делегитимировала революцию, продвигаемую и направляемую Алжирским фронтом национального освобождения, народом и страной, несомненно, более провинциальными, более отсталыми и менее космополитичными, чем Франция, против которой они восстали; а также делегитимизировал антиколониальные революции, происходившие под руководством Адорно, начиная с той, которую возглавил Национальный фронт освобождения Вьетнама. В последнем случае отрицательное суждение философа было однозначным и без нюансов: В безопасной Америке мы, как изгнанники, смогли пережить новости из Освенцима; поэтому будет нелегко поверить любому, кто скажет, что война во Вьетнаме не дает им спать по ночам; в частности, любой противник колониальной войны должен знать, что Вьетконг, со своей стороны, применяет пытки на китайский манер (Адорно, 1969, стр. 257). Это заявление было сделано в 1969 году. За год до этого произошла бойня в Милай: бригада под командованием лейтенанта Уильяма Келли не колеблясь убила 347 мирных жителей, в основном стариков, женщин, детей и младенцев. Это стало неопровержимым подтверждением геноцидной практики, в которой была виновна армия, посланная Вашингтоном: даже сегодня, спустя сорок лет после окончания войны, бесчисленное множество вьетнамцев подвергаются пыткам диоксином, который безжалостно распыляют на гражданское население ВВС США. Все это сравнивалось с Освенцимом и сводилось к мелочам; и эта мелочь не мешала Адорно спать по ночам, который на самом деле издевался над теми, кто терял сон из-за нее, а не над... пытками «в китайском стиле», приписываемыми Вьетконгу или, в конечном счете, жертвам! Эта страница не делает чести философу. Но эта страница не является единичным случаем. Даже на уровне исторической реконструкции и философии истории,

Адорно не обращал внимания и не сочувствовал жертвам Запада и его экспансионистского марша: Даже вторжения конкистадоров в древнюю Мексику и Перу, которые там, должно быть, рассматривались как вторжения с другой планеты, внесли кровавый вклад — иррациональным для ацтеков и инков образом — в распространение рационального общества в буржуазном смысле вплоть до концепции единого мира, которая телеологически присуща принципу такого общества (Адорно, 1966, стр. 271). Даже если бы колониальный экспансионизм был объективным и «иррациональным», способствовал бы сближению человечества и созданию в конечном итоге единого мира? Один мир — это «коллективный субъект», в котором отдельные субъекты и даже отдельные народы «исчезают бесследно», если продолжить критику Адорно, адресованную Гегелю. В любом случае, следует задаться вопросом: не создал ли колониальный экспансионизм непреодолимую пропасть между народами, предоставив высшей расе господ право порабощать и массово приносить в жертву недочеловеков и Untermenschen? Если перейти от открытия-завоевания Америки к Французской революции, картина не изменится: Говорят, что именно нищета парижских масс послужила толчком к движению, в то время как в других странах, где она не была столь острой, процесс буржуазной эмансипации прошел без революции и не затронул более или менее абсолютистскую форму господства (Адорно, 1966, стр. 270). В отношении темы наступления современности сравнение между разными странами проводится без учета колониального вопроса. «Более или менее абсолютистская форма господства» осуждается со ссылкой на монархию Бурбонов и якобинство во Франции, но никогда на власть, осуществляемую над чернокожими рабами белыми хозяевами (которые в первые десятилетия существования США регулярно занимали пост президента). Полемически переворачивая великое изречение Гегеля (1969-79, т. 3, стр. 34) о том, что «истина есть целое», Адорно утверждает: «Целое есть ложь» (Minima moralia, § 29). Однако, идеализируя ведущую страну Запада и Запад как таковой, Адорно подтверждает справедливость афоризма, содержащегося в «Феноменологии духа», а не того, который он провозгласил в «Minima Moralia». Гегель (1969-79, т. 12, стр. 113-14) ясно показывает, что в ослаблении социального конфликта по ту сторону Атлантики важную роль сыграл «выход из колонизации». Всеобъемлющий взгляд позволил великому теоретику диалектики уловить связь между свободой белого сообщества, с одной стороны, и полной несвободой туземцев, подвергавшихся беспощадному процессу экспроприации, депортации и истребления, с другой. Именно это ускользает от видения, которое, подчеркивая и абсолютизируя отдельный аспект исследуемой реальности, в конечном итоге теряет из виду ее целостность. И последнее соображение. Ссылка Адорно на Канта далеко не убедительна. Именно «За вечный мир», на который намекает «Негативная диалектика», содержит памятное обличение не только колониального рабства и колониализма как такового, но и «всемирной монархии», синонимичной «бездушному деспотизму», поскольку она основана на угнетении наций и именно по этой причине обречена на провал: «Природа мудро разделяет народы»; «разнообразие языков и религий» предусматривает это; Поэтому попытка объединить мир под знаменем международного деспотизма столкнется с сопротивлением народов и вместо этого приведет к «анархии» (Кант 1795/1900, т. 8, с. 367-69; ср. Лосурдо 2016, гл. I, §§ 6-7). В другом случае, прослеживая в некотором роде историко-философский баланс Французской революции, Кант замечает: если патриотизм рискует скатиться к исключительности и упустить из виду всеобщее, то абстрактная любовь к человечеству «рассеивает свои наклонности из-за своей чрезмерно расширенной всеобщности» и, таким образом, рискует свестись к пустой декламации; тогда речь идет о примирении «мирового патриотизма» (Weltpatriotismus) с «местным патриотизмом» (Localpatriotismus) или с «любовью к своей стране»; Тот, кто является подлинным универсалистом «в своей привязанности к своей стране, должен иметь склонность содействовать благу мира-