где в Париже полиция развернула беспощадную охоту на алжирцев, утопленных в Сене или забитых до смерти; и все это средь бела дня, в присутствии французских граждан, которые под защитой верховенства закона с удовольствием наблюдают за этим зрелищем: все что угодно, только не «формальное равенство»! В одной и той же столице капиталистической и либеральной страны мы видим двойное законодательство, которое подвергает четко определенную этническую группу произволу и полицейскому террору (Losurdo 2007, гл. VI, § 2). Если же мы затем примем во внимание колонии и полуколонии и обратим свой взор, например, на Алжир, Кению или Гватемалу (страну, формально свободную, но фактически находящуюся под протекторатом США), то увидим, что доминирующее капиталистическое и либеральное государство в широких масштабах и систематически прибегает к пыткам, концентрационным лагерям и геноциду в отношении коренных народов. У Блоха нет никаких следов этого. И колониальные народы или народы колониального происхождения продолжают отсутствовать, когда автор «Естественного права и человеческого достоинства» приступает к исторической реконструкции современности и либерализма. Он ценит ориентацию Гроция и Локка на естественное право, но не упоминает об их приверженности оправданию рабства чернокожих; В отношении американской войны за независимость отдается дань уважения борьбе «молодых свободных штатов», которые впоследствии основали США, но тяжесть рабства в политико-социальной реальности и в самой американской федеральной Конституции обходит молчанием (Блох, 1961, стр. 80). Это молчание тем более странно, что именно в эти годы в республике по ту сторону Атлантики разворачивалась борьба афроамериканцев за окончательную ликвидацию режима превосходства белой расы. Это дело привлекает внимание Пекина Мао Цзэдуна; и может быть интересно сравнить позиции двух совершенно разных личностей. Немецкий философ осуждает чисто «формальный» характер либерального и капиталистического равенства; Лидер коммунистов подчеркивает переплетение социального неравенства с расовым неравенством: среди чернокожих уровень безработицы значительно выше, чем среди белых, они ограничены низшими сегментами рынка труда и вынуждены довольствоваться более низкой заработной платой. Мао не останавливается на этом: он также обращает внимание на расистское насилие, развязанное властями Юга и бандами, которые они терпели или поощряли, и восхваляет «борьбу чернокожего американского народа против расовой дискриминации, за свободу и равные права» (Мао Цзэдун 1963/1998, стр. 377). Блох (1961, стр. 7) упрекает буржуазную революцию в том, что она ограничила «равенство политическим равенством»; Говоря об афроамериканцах, Мао (1963/1998, стр. 377) отмечает, что «большинство из них лишены избирательных прав». Приведенные к статусу товара и лишенные человечности своими угнетателями, колониальные народы на протяжении столетий вели памятные битвы за признание, но у Блоха (1961, стр. 79) мы можем прочитать: «Принцип, согласно которому люди рождаются свободными и равными, уже присутствовал в римском праве; теперь оно должно также присутствовать в реальности». А теперь посмотрим заключение статьи лидера китайских коммунистов, посвященной борьбе афроамериканцев за освобождение: «Злая колониально-империалистическая система развивалась с порабощением и работорговлей черных, и она, безусловно, придет к концу с их полным освобождением» (Мао Цзэдун 1963/1998, с. 379). Как можно видеть, в цитируемых здесь текстах Мао (как и в уже известных текстах Хо Ши Мина) нет ни столь дорогой Делле Вольпе недооценки libertas minor, ни иллюзии, свойственной, в разной степени, Делле Вольпе, Блоху (и Боббио), согласно которой капитализм и либерализм в любом случае гарантировали бы «формальное равенство» или даже «политическое равенство».
7. Хоркхаймер от антиавторитаризма к проколониализму Непонимание и непризнание колониального вопроса достигают своего пика в течении мысли, которое, тем не менее, дает блестящий и проницательный анализ социальных, политических и моральных проблем капиталистического общества. Я имею в виду Франкфуртскую школу. Опубликовав в 1942 году книгу «Авторитарное государство», Хоркхаймер подвел итоги главы истории, которая началась с Октябрьской революции. Суждение осуждения ясно и без нюансов: в России утвердился не социализм, а «государственный капитализм». Конечно, следует признать, что «это увеличивает производство» в необычайной степени, и это приносит большую пользу «отсталым территориям земли», которые могут быстро догнать более развитые страны (Хоркхаймер, 1942, стр. 4, 11 и 22). Можно ли это считать хотя бы положительным результатом? Действительно, Россия, управляемая железной рукой большевиков, достигла таких успехов в промышленном и экономическом развитии, что стала образцом, но кто ощущает ее очарование? Вместо того чтобы в конечном итоге оказаться в условиях советской демократии, группа [Коммунистическая партия] может утвердить себя в качестве власти. Труд, дисциплина и порядок могут спасти республику и ликвидировать революцию. Хотя партия утверждала, что упразднение штатов является частью ее программы, она превратила свою промышленно отсталую родину в тайную модель тех промышленных держав, которые страдали от своего парламентаризма и больше не могли жить без фашизма (Хоркхаймер, 1942, стр. 8). В то время, когда пишутся эти строки, нацистская армия, покорив значительную часть Европы, стоит у ворот Москвы и Ленинграда, всему населению которых грозит смерть от ужасающей военной машины или от беспощадной осады и связанного с ней голода. Какой смысл в таких обстоятельствах ссылаться на «советскую демократию» и даже на идеал или утопию исчезновения государства? Настал момент, когда реализация плана Гитлера, явно направленного на порабощение народов Восточной Европы с целью создания на этом пространстве крупной колониальной империи континентального типа, кажется вполне достижимой. Если, несмотря на колоссальное давление со стороны гигантского военного аппарата, доказавшего свою эффективность и жестокость, Советскому Союзу удалось устоять, то это произошло благодаря форсированному промышленному развитию, на которое обратил внимание сам Хоркхаймер. Однако он не обращает на все это никакого внимания, он считает несущественным, что с одной стороны сталкиваются колониализм и рабство, а с другой — антиколониализм и антирабовладение. По мнению авторитетного представителя «критической теории», наиболее суровый приговор следует вынести скорее стране, вышедшей из Октябрьской революции и находившейся на грани порабощения (после того, как ее население было уничтожено): Наиболее последовательным типом авторитарного государства, освободившегося от всякой зависимости от частного капитала, является интегральный этатизм или государственный социализм [...] В интегральном этатизме социализация декретируется. Частные капиталисты упраздняются [...] Полное этатизм означает не уменьшение, а, наоборот, увеличение энергии, он может жить без расовой ненависти (Хоркхаймер, 1942, стр. 11). И снова проявляется язвительность критической теории: разница между страной, приверженной навязыванию расового государства, нацеленного на истребление и порабощение «низших рас» и уничтожение политических и этнических групп (большевиков и евреев), заклейменных как зачинщики восстания «низших рас», и страной, которая знает, что она является одной из предопределенных жертв такого расового государства, и отчаянно защищается от него, кажется несущественной. Даже обращаясь к прошлому и на уровне философии истории в целом, Хоркхаймер уделяет мало внимания колониальному (и расовому) вопросу: «Революция
«Французская революция был по сути тоталитарным» (Хоркхаймер, 1942, стр. 9). Таким образом, под удар попадает революция, которая на заре современной эпохи в Санто-Доминго стимулировала великое восстание черных рабов, а в Париже подтолкнула Якобинский конвент к принятию указа об отмене рабства в колониях. Неуязвимыми к подозрениям в тоталитаризме или авторитаризме остаются две английские революции XVII века и американская революция XVIII века, которые дали толчок институту рабства и которые, в случае североамериканской республики, привели к первому появлению расового государства (не случайно в первые десятилетия его существования почти всегда управляемого рабовладельцами). Осуждение Французской революции не знает границ: «“Иисус-санкюлот” возвещает о нордическом Христе» (Хоркхаймер, 1942, стр. 10). Фигура, выдвинутая наиболее радикальными течениями Французской революции с целью раз и навсегда разрушить почти естественный барьер, который при Старом режиме разделял народные классы и элиту, уподобляется фигуре, выработанной реакционной культурой, которая достигла своей кульминации в нацизме и стремилась восстановить естественный барьер между народами и «расами», барьер, сметенный эпическим восстанием черных якобинцев Санто-Доминго/Гаити и отменой черного рабства в Париже, санкционированной Робеспьером. После того, как Французская и Октябрьская революции были ликвидированы, остается только преклониться перед мифически преображенным либерализмом, а потому отождествляемым с утверждением и защитой «автономии личности» (Хоркхаймер, 1970, стр. 175). Это преображение затрагивает и фигуру Локка, которого считают поборником принципа, согласно которому все люди будут «свободными, равными и независимыми» (Хоркхаймер, 1967, стр. 30). И снова, словно по волшебству, рабство и защита черного рабства исчезают в руках философа, который является материальным бенефициаром этого института, будучи акционером Королевской африканской компании, то есть компании, которая управляла торговлей человеческим скотом. Учитывая эти предположения, неудивительно, что Хоркхаймер относится к происходившей в его время глобальной антиколониальной революции с невниманием, недоверием и враждебностью. Он рассматривает историю своего времени как контраст между «цивилизованными государствами» и «тоталитарными государствами». Это касается и лет холодной войны: «Я должен сказать, что если бы цивилизованные государства также не тратили огромные суммы на вооружение, мы бы давно оказались под властью этих тоталитарных держав. Если критикуешь, то надо также знать, что те, кого критикуют, порой не могут вести себя иначе» (Хоркхаймер, 1970, стр. 172). На дворе 1970 год: война против Вьетнама разгорелась как никогда, и ее колониальная природа и геноцидные методы, к которым она прибегает, очевидны всем. Однако авторитетнейший представитель критической теории не сомневается: «цивилизованный» Запад должен защищаться от варваров Востока! Даже борьба афроамериканцев против сохраняющегося режима превосходства белой расы на юге США не ставит под сомнение уверенность Хоркхаймера. Да, он ссылается на «нынешнюю сложную ситуацию в расовых отношениях по ту сторону Атлантики», но он подчеркивает «терроризм негритянских активистов против других негров, [который] гораздо сильнее, чем принято считать»; «среднестатистический негр больше боится негров», чем белых (Хоркхаймер 1968а, стр. 138; Хоркхаймер 1970, стр. 178). В целом, мировая антиколониальная революция в лучшем случае бесполезна: «вопрос об американских неграх» можно было бы быстро решить, «если бы не было конфликтов между Востоком и Западом» и конфликтов с «отсталыми частями мира» (Хоркхаймер 1968b, стр. 159). Дискриминация, против которой боролись афроамериканцы, приписывалась холодной войне и самой антиколониальной революции, о чем свидетельствует критическое упоминание «терроризма черных активистов» в США и роли стран третьего мира. На самом деле все произошло с точностью до наоборот. В декабре 1952 года Верховный суд объявил расовую сегрегацию в государственных школах неконституционной, только после того, как получил предупреждение от Генерального прокурора: иное решение привело бы к радикализации «цветных рас» и благоприятствовало бы коммунистическому движению в странах третьего мира и в самих Соединенных Штатах (см. ниже, гл. VI, § 2). Переход от недоверия к враждебности прост:
