повторять, что Маркс исходит не из «человека» или «индивида», а из исторической структуры общественных отношений. Однако странно, что понятие «человек» или «индивид» воспринимается как нечто само собой разумеющееся. В действительности концепция индивидуума и человека как такового, независимо от пола, благосостояния или цвета кожи, является результатом многовековой борьбы за признание, которая велась под флагом гуманизма, столь презираемого Альтюссером. Это относится к женщинам (которые по своей природе неспособны понимать и желать на политическом уровне, а также выполнять интеллектуально квалифицированную работу), к наемным рабочим метрополии (приравненным к орудиям труда, двуногим машинам, вьючным животным) и, в особой степени, к колониальным народам (дегуманизированным на всех уровнях). Правда, французский философ признает, что возможен также «революционный гуманизм», вытекающий из Октябрьской революции (Альтюссер, Балибар 1965, с. 150), но в этом вопросе он весьма колеблется; и таким образом, это исключает понимание гигантской борьбы, которую вели «рабы колоний» (пользуясь любимым Лениным языком) и которая была направлена ​​на то, чтобы добиться признания их человеческого достоинства. Альтюссер считает, что категория человека скомпрометирована межклассовостью, поскольку сама по себе она считается неспособной привлечь внимание к реальности эксплуатации и угнетения. Однако здесь вступает в силу вторая теоретическая ошибка. Не существует терминов, способных выразить политический и социальный антагонизм в чистом виде, не существует идеологически и политически «чистых» терминов, которые всегда и только использовались революционерами и в революционном ключе. В Соединенных Штатах XIX века «демократической» считалась партия, которая сначала отстаивала рабство черных, а затем режим превосходства белой расы. Это соображение применимо и к категориям, которые, казалось бы, неразрывно связаны с историей рабочего движения. Во Франции после революций 1848 года знамя «труда» и уважения к «достоинству труда» начали выносить даже консерваторы, которые были заняты разоблачением как «праздных» и бродяг революционных агитаторов или рабочих, бастующих за улучшение условий своей жизни и труда. Дальше всех по этому пути пошел Гитлер, и от имени созданной и возглавляемой им партии он выставил себя защитником «социализма» и «немецких рабочих». В заключение. Несмотря на различную отправную точку, Альтюссер приходит к тем же выводам, что и Тронти. Итальянский автор не устает повторять, что «универсализм — это классическое буржуазное видение мира и человека». К счастью, есть рабочие: «с ними, только с ними, можно, наконец, обойтись без выпячивания общечеловеческих ценностей, потому что с их точки зрения они всегда идеологически буржуазны» (Тронти 2009, стр. 62 и 17). Вместо универсализма Альтюссер ориентируется на гуманизм. Но мы все еще сталкиваемся с тем же отношением: не осознавая этого, мы в конечном итоге приукрашиваем объект критики, который также претендует на непримиримость и пренебрежение любыми компромиссами. В действительности, клеймить универсализм или гуманизм как нечто само по себе «буржуазное» или склонное к компромиссу с буржуазией — значит блокировать на полпути критику капиталистического общества: его упрекают в чисто формальном характере гражданских и политических прав, носителем которых должен быть человек как таковой и в своей универсальности, но при этом умалчивают о страшных исключающих положениях, лишающих колониальные народы или народы колониального происхождения гражданских и политических прав (а также экономических и социальных прав). То есть мы игнорируем колониальное состояние, которое, по мнению Маркса, наилучшим образом раскрывает варварство капиталистического общества. В этом случае дегуманизирующая сила существующего порядка раскрывается во всей своей жестокости и в конечном итоге проявляется открыто, что особенно сенсационно подтверждается теоретизацией недочеловека, которая в США предшествует теоретизации унтерменша. Другими словами, Тольятти был гораздо более последовательным и радикальным, когда, еще до игнорирования экономических и социальных прав, осуждал «варварскую дискриминацию между человеческими существами», на которой основано капиталистическое общество.

6. Наследие и преображение либерализма у Блоха

Несмотря на страстное осуждение универсализма и гуманизма, а точнее, именно благодаря ему, Тронти и Альтюссер, существенно сняв колониальный вопрос, парадоксальным образом сходятся на позициях Блоха, который с самого начала без проблем аккредитовал универсализм и гуманизм, которыми так любит хвастаться либеральный Запад. Во время Первой мировой войны мы видели, как немецкий философ разделял идеологию Антанты, провозгласившей свое желание внедрить в Центральных империях и во всем мире демократию, в которой она упорно отказывала колониальным народам. И либеральный Запад со времен первого Блока позитивно противопоставлялся не только Германии Вильгельма II, но и стране, возникшей в результате Октябрьской революции. Молодой философ высказывает суровый суд по этому поводу, не дожидаясь вывода немецкой армии или, тем более, окончания гражданской войны: «Пролетарии всего мира не для того четыре с половиной года сражались с Пруссией во имя мировой демократии, чтобы затем отказаться от свободы и демократической линии (гордости западных культур) во имя завоевания экономико-социальной демократии», о которой идет речь в Советской России. Насколько жалким выглядит последнее по сравнению с североамериканской республикой: При всем моем восхищении Вильсоном, мы, как социалисты, никогда не могли подумать, что солнце Вашингтона когда-нибудь сможет превзойти долгожданное солнце Москвы, что свобода и чистота могут прийти к нам из капиталистической Америки (Блох 1918/1985, стр. 399-400). Действует принцип двойного удаления. При этом упускается из виду тот факт, что война породила атмосферу террора и охоты на ведьм даже в странах с более устоявшимися либеральными традициями, которые в силу своего географического положения находятся на безопасном расстоянии от полей сражений и опасности вторжения. Однако наиболее серьезное отступление касается колониального вопроса. Всего несколько лет назад Соединенные Штаты, воспетые Блохом, сумели с помощью безжалостных репрессий и даже геноцида подавить революцию за независимость на Филиппинах. На той же территории метрополии в период между девятнадцатым и двадцатым веками режим терроризма, основанного на превосходстве белой расы, свирепствовал против чернокожих, которых неоднократно подвергали линчеванию, то есть медленным и бесконечным пыткам и казням, которые представляли собой массовые зрелища для ликующей белой общины. Вторая мировая война привела к обострению колониального вопроса, выходящего далеко за рамки собственно колониального мира. Гитлер намеревался создать «Немецкую Индию» в Восточной Европе, иногда приравниваемую к своего рода Западу или Дальнему Западу: подобно индейцам, «туземцы», граничащие с Третьим рейхом, должны были быть депортированы и истреблены, чтобы завоевать новые территории для белой и германской расы; Выжившим суждено работать черными рабами на службе у расы господ. Японская империя в Азии не отличается в своем отношении. Однако центральное место, занимаемое колониальным вопросом, не вызывает у Блоха никаких переосмыслений. В 1961 году он опубликовал книгу «Естественный закон и человеческое достоинство». Как видно из названия, мы далеки от недооценки libertas minor, столь дорогой Делла Вольпе; Напротив, претензии на наследие либеральной традиции высоки и сильны. Критика, направленная против него, по-прежнему остается той, которую мы уже знаем и которую молодой Блок выразил словами Анатоля Франса: в либерально-капиталистическом мире «равенство перед законом означает равный запрет богатым и бедным воровать дрова и спать под мостами» (см. выше, гл. I, § 7). В работе «Естественный закон и человеческое достоинство» философ вновь утверждает, что либерализм ошибается, выступая за «формальное и только формальное равенство». И он добавляет: «Чтобы навязать себя, капитализм заинтересован только в реализации универсальности правового регулирования, которое охватывает все в равной степени» (Блох 1961, стр. 157). Это утверждение можно прочитать в книге, публикация которой приходится на тот же год.