кризис марксизма, как он заметил в 1980 году, «длился уже много десятилетий»; если быть точным, «революционный марксист, такой как Карл Корш, уже определил это в 1931 году» (Коллетти 1980, стр. 73). Таким образом, он определил это в то время, когда мировая колониальная система, казалось, была еще сильна, настолько, что Гитлер предложил распространить ее на Восточную Европу, построив там «Немецкую Индию». Имела ли антиколониальная революция, впоследствии распространившаяся в мировом масштабе, какое-либо отношение к коммунизму и марксизму? Этот вопрос совершенно отсутствовал у философа, счастливо приземлившегося в либерально-капиталистическом мире. Действительно, он высмеивал интерес, проявляемый упрямыми и неисправимыми марксистами к «слаборазвитым» странам, к «крестьянам», к «сельскому плебсу», к «теме, которая не только чужда марксистской традиции, но к которой, по крайней мере, «классический» марксизм часто проявлял враждебность» (Colletti 1980, стр. 9-10). Как будто Маркс не посвятил значительную часть своего творчества национально-освободительной борьбе ирландского и польского народов (состоящих в основном из крестьян) и как будто он (вместе с Энгельсом) не критиковал резко и неоднократно английский рабочий класс за его существенное подчинение британскому колониализму! Прежде всего, был полностью проигнорирован великий тезис Маркса: Глубокое лицемерие, присущее буржуазной цивилизации варварство предстает перед нами во всей своей неприкрытости, как только мы переводим взгляд с крупных метрополий, где они принимают респектабельные формы, на колонии, где они ходят голыми (MEW, 9; 225). Сведя Маркса к критике только «приличных форм», принятых капиталистическим господством, и устранив колониальный вопрос, Колетти без труда составил манихейский баланс главы истории, начавшейся с Октябрьской революции, революции, которая разразилась, согласно уже рассмотренному анализу Ленина, чтобы положить конец «войне между рабовладельцами за укрепление и усиление колониального рабства». В глазах философа, окончательно принявшего сторону либерального и капиталистического Запада, именно последний неизменно олицетворял дело свободы и толерантности. Правда, он не умолчал ни о «резне более миллиона коммунистов в Индонезии», ни о «кровавой бане», последовавшей за «военным переворотом в Чили» и «убийством Альенде» в сентябре 1973 года (Colletti 1980, стр. 7 и 65-6). Однако в обоих случаях не упоминалась роль Соединенных Штатов, решивших ликвидировать «третий мир» (поборником которого была Индонезия Сукарно, подвергшаяся нападению в 1965 году) и вновь подтвердить (в Латинской Америке) доктрину Монро. Нет, «резня» и «кровопролитие» были упомянуты лишь для того, чтобы еще раз подчеркнуть крах коммунизма и марксизма, которые представляли собой жалкую фигуру по сравнению с Западом, поборником дела свободы!
3. «Рабочизм» и осуждение третьего мира Отсутствие интереса к колониальному (и неоколониальному) вопросу может также провозглашаться и практиковаться во имя революционной строгости, которая, не отвлекаясь на страны периферии и классы, во многих отношениях все еще связанные с доиндустриальным миром, сосредотачивается на капиталистической метрополии и на борьбе антагонистического класса par excellence — рабочего класса. Именно это происходит в итальянском «рабочестве» и, в частности, у Тронти (2009, стр. 58): «Нам следует отдать должное за то, что мы никогда не попадали в ловушку третьего мира, деревни, осаждающей города, длительных крестьянских маршей, мы никогда не были «китайцами»». Справочный текст итальянского рабочего движения уже в самом названии («Рабочие и капитал») недвусмысленно разъясняет, какие именно социальные темы представляли собой предмет исключительного интереса Тронти. На дворе 1966 год. Во Вьетнаме национально-освободительная борьба осмелилась бросить вызов гигантскому военному аппарату Соединенных Штатов, который годом ранее сыграл значительную роль в репрессиях, приведших к резне сотен тысяч коммунистов в Индонезии и поражению воинствующего третьего мира в этой стране. В Латинской Америке бушевала борьба против доктрины Монро, во имя которой в 1961 году администрация Кеннеди попыталась вторгнуться на Кубу и подчинить ее себе. Короче говоря: бушевала борьба между колониализмом и антиколониализмом, и она способствовала разжиганию кризиса, который, начиная с установки советских ракет на мятежном острове, подталкивал мир к грани ядерной катастрофы. Не отвлекаясь на все это, Тронти представил себе «Ленина в Англии» (так называется одна из центральных глав книги). Оставив позади еще слаборазвитую Россию, великий революционер поместил себя в центр капиталистической метрополии, но не для того, чтобы анализировать изнутри Британскую империю, ведущую одну колониальную войну за другой и готовую схлестнуться за мировую гегемонию, то есть «нацию, эксплуатирующую весь мир» (Энгельс) и внутри которой, по обличению Маркса, сами рабочие, зараженные господствующей идеологией, считали и обращались с ирландцами, жителями жестоко эксплуатируемой и угнетаемой колонии, как с неграми (MEW, 30; 338 и 32; 669). Нет, в Англии Ленин был озабочен исключительно фабрикой и условиями труда рабочих: иными словами, великий революционер воспринимался в профсоюзном ключе, который он резко критиковал. Вместо Англии XIX и XX веков попробуем представить себе Ленина в Соединенных Штатах 1960-х годов: он оказался бы в самой развитой капиталистической стране и во главе имперского и колониального гнета в мире, в стране, где рабочие и их профсоюзы часто угрожающе противостояли, не всегда ограничиваясь словами, студентам (часто буржуазного происхождения), активно демонстрировавшим против обязательной военной службы и против войны во Вьетнаме. Однако с точки зрения теоретика операизма Ленин должен был заниматься только рабочим классом! Дело в том, что Тронти не прекращает поисков чистой классовой борьбы, и в недавнем эссе, спустя более четырех десятилетий после «Рабочих и капитала», он считает, что наконец может указать на нее: «1969 год — это истинный annus mirabilis [...] В 69-м речь шла не об антиавторитаризме, а об антикапитализме. «Рабочие и капитал оказались фактически лицом к лицу друг с другом» (Тронти 2009, стр. 21). Мы имеем в виду не Англию и даже не Соединенные Штаты, а Италию. Стоит отметить, что для того, чтобы найти классовую борьбу в ее наиболее чистом виде, Тронти был вынужден указать на страну, где Коммунистическая партия пользовалась очень широким влиянием, в том числе благодаря политической линии широких союзов, которую теоретик операизма никак не мог разделить. Однако нет сомнений в том, что осенью 1969 года развернулось широкомасштабное рабочее движение. Однако рабочих воодушевляло и поддерживало огромное количество студентов. Не мало
иногда они были выходцами из буржуазии и пришли к политической активности, начав с борьбы с «авторитаризмом», который выявлялся и осуждался прежде всего в семье и школе. Другие знали о процессе политической радикализации на волне возмущения варварской войной против Вьетнама и на волне энтузиазма по поводу эффективного сопротивления, которое бесстрашный народ оказывал гигантскому военному аппарату своих агрессоров. Это были годы, когда в Азии, Латинской Америке и на самом Ближнем Востоке антиколониальная революция (поддержанная странами социалистической ориентации) достигала блестящих успехов, а американский империализм переживал серьезные трудности. Такая же атмосфера ощущалась и в Италии, где действовала коммунистическая партия, более сильная, чем когда-либо, на которую ссылалась значительная часть активистов и лидеров, возглавлявших или способствовавших великой рабочей и народной борьбе. Классовая борьба, которая, по мнению Тронти, наконец-то достигла своей чистоты, при ближайшем рассмотрении оказалась подпитываемой переплетением самых разных противоречий, в том числе и того, что лежало в основе антиколониальной революции. Полемика о возможных искажениях классовой борьбы приобретает воинственный оттенок. Мы уже видели насмешки над «деревней, осаждающей города, над длительными крестьянскими маршами». Объектами «рабочего» сарказма здесь являются величайшая антиколониальная революция в истории (которая в Китае достигла успеха, начав с завоевания сельской местности) и один из ее наивысших моментов, когда революционеры под руководством Коммунистической партии прошли тысячи километров под огнем реакции, чтобы противостоять вторжению японского империализма, решившего поработить весь китайский народ. Сарказм более или менее «рабочего» толка не нов. В свое время Прудон, также озабоченный сохранением чистоты борьбы между бедными и богатыми, или между жертвами и бенефициарами того «кражи», в которой заключалась «собственность», высмеивал борьбу за национальное освобождение польского народа, угнетаемого царским самодержавием. Маркс, основавший годом ранее Международное товарищество рабочих, в свою очередь, в 1865 году заклеймил подобные насмешки как проявление «идиотского цинизма» (MEW, 16; 31). Тронти, похоже, не задумывался об этой странице истории рабочего движения. Он даже добавляет: Рабочие всегда имели – должны были иметь! – «миссия», которую нужно было выполнить, и всегда экономить – это было необходимо! – эта миссия: спасти фабрику, спасти страну, спасти мир, спасти народы третьего мира от империалистической агрессии (Тронти 2009, стр. 61). Разве здесь не объясняется, что, например, должны были сделать китайские рабочие, когда их страна подверглась вторжению: продолжать требовать повышения заработной платы, не беспокоясь о нависшей над ними и их согражданами угрозе рабства? Бинарное прочтение социального конфликта, которое видит только одно противоречие (то, которое настраивает рабочих против капитала), превращает это же противоречие в тюрьму под знаменем самого узколобого корпоративизма. И такой корпоративизм искажает прочтение истории. Двадцатый век рассматривается как «век мировых гражданских войн» (Тронти 2009, стр. 62). В этих рамках глобальная антиколониальная революция исчезла, причем исчезла и как вооруженная борьба, и как экономическая борьба. В то время как страны, достигшие политической независимости, пытаются сделать ее конкретной и прочной посредством упорного труда по экономическому и технологическому развитию, операизм призывает к «угнетению труда рабочими» (ниже, гл. III, § 12)!
