антиколониальные движения являются неотъемлемой частью эпохи империализма (и борьбы с капитализмом). Сохранение национального угнетения как на международном уровне, так и внутри тех самых стран, которые хвастались своей демократией (вспомните угнетение афроамериканцев), продемонстрировало «огромную важность национального вопроса» (LO, 21; 90). Легко понять, что это видение возникло прежде всего в стране (царской России), традиционно именуемой «тюрьмой народов», где нельзя было игнорировать национальный гнет, и которая к тому же находилась в непосредственной близости от самого колониального мира. В национальном (и колониальном) вопросе в эпоху империализма наметилась существенная дифференциация между западным марксизмом и восточным марксизмом. Разделительную линию между ними не следует понимать исключительно в географическом смысле, еще и потому, что, как мы знаем, немало лидеров большевистской партии приехали с Запада. И именно полемизируя с двумя из них, Парабеллумом (т. е. Радеком) и Киевским (т. е. Пятаковым), Ленин прояснил свою позицию: «разделение наций на господствующие и угнетенные [...] составляет сущность империализма» и борьба за его преодоление должна составлять «центральный пункт» революционной программы; да, «это разделение [...] бесспорно существенно с точки зрения революционной борьбы с империализмом» (ЛО, 21; 374). Состоявшийся в Баку сразу после II конгресса Коммунистического Интернационала Конгресс народов Востока летом 1920 года подтвердил и официально оформил эту точку зрения. Он чувствовал необходимость объединить девиз, завершающий Манифест Коммунистической партии, и Учредительную речь Международного Товарищества Рабочих. Новый девиз звучал так: «Пролетарии всех стран и угнетенные народы всего мира, соединяйтесь!» Теперь, наряду с «пролетариями», в качестве полноправного революционного субъекта выступили и «угнетенные народы». Начинало формироваться понимание того, что классовая борьба — это не только борьба пролетариата капиталистической метрополии, но и борьба угнетенных народов колоний и полуколоний. И именно этот второй тип классовой борьбы определил двадцатый век. Октябрьская революция одержала победу, обратившись к Западу с призывом к социалистической революции и к Востоку с призывом к антиколониальной революции. Поэтому последнее никогда не терялось из виду, просто в скором времени оно неожиданно приобрело центральное значение и стало вызывать подозрение со стороны западного марксизма.
2. Национальный и колониальный вопрос в сердце Европы Фактически колониальный и национальный вопрос в конечном итоге вышел далеко за рамки собственно колониального мира. Ленин и в этом вопросе был необычайно проницателен. Мы уже знаем его упоминания о надвигающихся на Восточную Европу штормах. Это еще не все. В июле 1916 года, увидев, как армия Вильгельма II подошла к воротам Парижа, великий революционер, с одной стороны, подтвердил империалистический характер идущей тогда Первой мировой войны, а с другой — обратил внимание на возможный поворот событий: если гигантский конфликт закончится «победами в стиле Наполеона и подчинением целого ряда национальных государств, способных к автономной жизни [...], то в Европе станет возможной великая национальная война» (LO, 22; 308). В этом контексте стоит перечитать важный отрывок из статьи Ленина, посвященной анализу империализма: для него характерна «мания не только завоевывать аграрные территории [как утверждал Каутский], но и накладывать руки на высокоиндустриальные страны», хотя бы с целью ослабления «противника» (ЛО, 22; 268). Империалистическая гонка за мировую гегемонию не знала границ. Независимо от того, насколько развитой и древней была цивилизация, не было ни одной страны, застрахованной от риска превращения в колонию или полуколонию; даже колониальная и империалистическая держава не могла считать себя в безопасности. Действительно, после победы Гитлера «в наполеоновском стиле» весной 1940 года Франция стала колонией или полуколонией Третьего рейха. Интересно отметить, что еще до завоевания власти Гитлер приступил к расовой дискриминации французов, причислив их к колониальным народам и низшим расам: Франция не была по-настоящему частью белого мирового сообщества; он был на пути к «негрификационному» (Vernegerung), он не чурался межрасовых браков и сексуальных отношений и поэтому бесстыдно «негрификационно осквернял свою кровь». Этот разрушительный процесс зашел настолько далеко, что можно было «говорить о возникновении африканского государства на европейской земле»; Действительно, «евро-африканское государство мулатов» уже существовало (Гитлер 1925-27, стр. 730; Гитлер 1928, стр. 152). Загнанный обратно в колониальный мир, французский народ, чтобы вернуть себе независимость и национальное достоинство, был вынужден прибегнуть к национальной и антиколониальной революции. Возможно, еще более значимым было то, что происходило в Италии: вступив во Вторую мировую войну под явно империалистическими лозунгами (завоевание места под солнцем, возвращение Империи «на роковые холмы Рима» и т. д.), Муссолини к моменту своего падения оставил страну не только поверженной и разрушенной, но и в значительной степени контролируемой армией, которая вела себя как армия оккупации и которая считала местное население колониальным народом, представителями низшей расы и обращалась с ним как с низшей расой. Показательна запись в дневнике Геббельса (1992, стр. 1951-952) от 11 сентября 1943 года: «Из-за своей нелояльности и предательства итальянцы утратили всякое право на современный тип национального государства. Они должны быть наказаны самым суровым образом, как того требует закон истории». Фактически, в глазах некоторых нацистских главарей итальянцы теперь были «негроидами», с которыми следовало избегать сексуального заражения и которых после окончания войны приходилось использовать как более или менее покорную рабочую силу, как «рабочих на службе у немцев» (в Шрайбере, 1996, стр. 21-4). Приняв участие в развязывании империалистической войны и в завоевании колоний, прежде всего в Африке и на Балканах, Италия оказалась перед необходимостью вести национально-освободительную войну, чтобы сбросить колониальное иго, навязанное бывшим союзником, и вернуть себе независимость и национальное достоинство. В заключение, как порой и отчасти интуитивно предвидел Ленин, в самом сердце Европы революция, далеко не «только пролетарская», оказалась антиколониальной и национальной.
3. Социалистические страны в «эпоху наполеоновских войн» По крайней мере, что касается Советской России, было ли противоречие социализм/капитализм или пролетариат/буржуазия однозначно главным? Убеждая своих товарищей по партии в необходимости подписания унизительного Брестского мира, в феврале — марте 1918 года Ленин заметил: «Может быть, другая эпоха — подобно эпохе наполеоновских войн — будет эпохой освободительных войн (именно войн, а не одной войны), навязанных захватчиками Советской России» (ЛО, 27; 61). Если бы этот сценарий имел место, большевикам пришлось бы в первую очередь заняться борьбой за национальную независимость. В этом случае даже для страны, которая была главным героем социалистической Октябрьской революции, социализм/капитализм или пролетариат/буржуазия не были бы главным противоречием; и, возможно, такая ситуация продолжалась бы целую «эпоху». Какую конкретную конфигурацию имело бы столкновение наполеонизма и антинаполеонизма? Особенно к концу Первой мировой войны стало ясно, что Второй рейх ведет свою кампанию на Востоке в ином духе, чем на Западе. Продвижение на Восток имело явный расовый и колониальный подтекст: по крайней мере для наиболее экстремистских кругов речь шла о том, чтобы оттеснить Россию в границы, существовавшие до установления Петром Великим, и тем самым открыть обширное пространство для колониального или полуколониального господства Германии. Исходила ли угроза колониального порабощения только с одной стороны? В период между Февральской и Октябрьской революциями Сталин следующим образом осудил позицию Антанты: она пыталась всеми силами заставить Россию продолжать борьбу и поставлять ресурсы и пушечное мясо великим западным державам. Последняя ставила своей целью превратить большую страну, расположенную между Европой и Азией, «в колонию Англии, Америки и Франции»; Неудивительно, что они вели себя в России так, как будто находились «в Центральной Африке» (Сталин 1917/1971-73, т. 3, стр. 127 и 269). Действительно, среди правящих классов Запада распространялось откровенно расистское отношение к стране, возникшей в результате Октябрьской революции: могла ли страна, управляемая такими варварами и дикарями, как большевики, по-прежнему считаться неотъемлемой частью сообщества цивилизованных народов и белой расы? Осуждая «растущую волну цветных народов», в книге, которая имела необычайный успех по обе стороны Атлантики, американский писатель вынес бесповоротный приговор: большевизм, подстрекающий к восстанию колониальных народов, следует рассматривать и относиться к нему как к «ренегату, предателю в нашем лагере, готовому продать цитадель», как к «смертельному врагу цивилизации и (белой) расы» (Стоддард, 1921, стр. 220-21). Этот тезис был подхвачен в Германии Освальдом Шпенглером (1933, стр. 150): став советской, Россия сбросила «“белую” маску», чтобы снова стать “великой азиатской, “монгольской” державой”, неотъемлемой частью, к настоящему времени, “всего цветного населения земли”, одушевленного ненавистью к “белому человечеству”. На дворе 1933 год. За год до этого, а точнее 27 января 1932 года, выступая перед промышленниками Дюссельдорфа (и Германии) и окончательно заручившись их поддержкой для своего прихода к власти, Гитлер (1965, стр. 75-7) разъяснил свое видение истории и политики. На протяжении девятнадцатого века «белые народы» достигли положения неоспоримого господства в результате процесса, который начался с завоеванием Америки и развивался под знаменем «абсолютного, врожденного чувства господства белой расы». Поставив под сомнение колониальную систему и спровоцировав или усугубив «смятение белой европейской мысли», большевизм подверг цивилизацию смертельной опасности. Если кто-то хотел противостоять этой угрозе, необходимо было подтвердить в теории и на практике «убежденность в превосходстве и
