Лора, по-прежнему крепко сжимавшая в руках туфлю, зацепилась носком башмака за рым-болт и с криком растянулась во весь рост.

Отто, внезапно изобразив серьезный вид, подбежал, схватил туфлю и вернул Йонсену, который тут же ее надел. Эдвард прекратил свои прыжки и вдруг перепугался.

Йонсен дрожал от ярости. Он направился к Эдварду, в руке у него был штифт для крепления снастей.

— Слезай оттуда! — скомандовал он.

— Не надо! Не надо! Не надо! — кричал Эдвард, не двигаясь с места.

Гарри вдруг убежал и спрятался в камбузе, хотя был тут ни при чем.

С поразительной ловкостью, такой редкостной для него, Йонсен двинулся по бушприту к Эдварду, который ничего не предпринимал и только стонал: “Не надо!”, глядя на этот убийственный штифт. Но в тот момент, когда Йонсен уже подступил к нему, он все же вскарабкался вверх по ванте, цепляясь за железные кольца на кливере, сквозь которые ванта была пропущена.

Йонсен вернулся на палубу, сжимая кулаки, разгневанный пуще прежнего. Он послал матроса отловить мальчишку на брасах и спустить его вниз.

В самом деле, без содрогания нельзя и помыслить, что ожидало Эдварда за такое небывалое нарушение дисциплины. Но как раз в эту минуту из детского трюма поднялась по трапу Рейчел. На ней была матросская рубаха, надетая задом наперед и достававшая ей до пят; в руках книга. Она громко, насколько хватало голоса, пела “Вперед, Христовы воины”. Но, выйдя на палубу, она сразу смолкла, с важным видом, не глядя по сторонам, прошла на корму, преклонила колени пред стоявшим за штурвалом Отто и затем уселась на деревянное ведро.

Все, и Йонсен в том числе, стояли, окаменев. После произнесенной про себя краткой молитвы она встала и начала что-то нечленораздельно бубнить, с замечательной точностью воспроизводя звуки, слышанные ею в маленькой церквушке в Сент-Энне, которую все семейство посещало в один из воскресных дней раз в месяц.

Рейчел приступила к выполнению своей программы духовного пробуждения заблудших. Вряд ли для этого можно было выбрать более подходящий момент: не иначе, она получила указание свыше.

Отто, сразу проникшись духом происходящего, закатил глаза и распростер руки, на манер распятия, причем роль креста у него за спиной выполняла рулевая рубка.

Йонсен, быстро вернув себе долю обычного самообладания, подошел к ней. Подражание ее было просто поразительным. Несколько мгновений он слушал молча. Он колебался: не засмеяться ли ему? Но остатки сдержанности взяли верх.

— Рейчел! — обратился он к ней с упреком. Она продолжала, почти без передышки:

— Бу-бу-бу, братия, бу-бу-бу.

— Сам я человек не религиозный, — сказал капитан. — Но я не позволю, чтобы над религией насмехались на моем корабле.

Он взял Рейчел за плечо.

— Бу-бу-бу! — продолжала она чуть быстрее и на более высокой ноте. — Оставьте меня в покое! Бу-бу-бу! Аминь! Бу-бу-бу…

Но он уже сам сидел на ведре, а ее разложил у себя на коленях.

— Ты злой пират! Ты отправишься в Ад! — пронзительно закричала она, вернувшись наконец к внятной речи.

И тут он принялся шлепать ее с такой силой, что она стала орать почти столько же от боли, сколько от ярости.

Когда он снова ее усадил, лицо у нее было багровое и распухшее. Она замолотила своими маленькими кулачками по его коленям, крича придушенным голосом:

— Ад! Ад! Ад!

Он руками отмахивался от ее кулаков, и вскоре она убежала, так накричавшись, что едва могла перевести дыхание.

Поведение Лоры тем временем было очень характерным. Она споткнулась, упала и потом ревела, пока не перестала болеть набитая ею шишка. Потом, без всякого уловимого перехода, предсмертные конвульсии перешли у нее в попытки постоять на голове. Она продолжала эти попытки все время, пока Эдвард взлетал вверх по ванте и торчал наверху и пока продолжался волнующий выход Рейчел. Во время экзекуции, которой подверглась последняя, она задрала ноги у основания грот-мачты, уперлась ими в раму для крепления фалов, оттолкнулась — и вместо стояния на голове упала и покатилась. И очень быстро подкатилась к самым ногам капитана. И все время, пока тот шлепал Рейчел, она совершенно безучастно так и лежала там на спине, подтянув коленки к подбородку и тихонько мыча себе под нос какую-то песенку.

4

Первое деяние, совершенное Эмили по возвращении в трюм, сильно осложнило всем жизнь. Как будто моря за бортом было недостаточно, она постановила, чтобы на месте практически всей палубы тоже было сплошное море. Главный люк, конечно, будет островом; будут и другие — того же рода естественные выступы над поверхностью воды. Но все остальное, все открытое палубное пространство можно будет безопасно пересечь либо на лодке, либо уж вплавь.

Кто будет в лодке, а кто не в лодке, Эмили решала сама. Никто этого знать не мог, нужно было спрашивать у нее. Но Лора, как только до нее дошла основная идея, решила, что все время будет плавать сама — скажут ей, что она будет в лодке, или не скажут — так оно надежней.

— Ну, не дурочка? — сказал Эдвард, увидев, что она так и не перестает работать руками, хотя ей уже все сказали, что она в лодке, в безопасности.

— Я думаю, мы все были такими дурачками, когда были маленькие, — сказал Гарри.

Дети ужасались тому, что никто из взрослых не сознавал, что тут “море”. Матросы беспечно ступали прямо по глубочайшему океану и не думали сделать руками хоть бы один гребок. Но матросов в равной степени раздражало, когда дети, стоя ли в безопасности на острове или сидя в своем собственном суденышке, принимались кричать им, причем в голосе у них звучала полнейшая убежденность:

— Вы тонете! Вы сейчас утонете! Да смотрите же! У вас там ничего нет под ногами! Акулы вас съедят!

— Ох, смотрите! Мигель уже под водой! Головы под волнами не видно!

Шутка получилась того сорта, который не доставлял матросам удовольствия. Хотя сами слова и были им непонятны, но их смысл — еще и с помощью нарочито зловещих намеков помощника — был им ясен. “Плавать” они неизменно отказывались, но, если им надо было пересечь какой-то участок открытой палубы, принимались с жаром и безостановочно креститься. Потому что мало ли, а вдруг у этих мальцов дар ясновидения — hijos de putas!^[10]

Что, конечно, действительно занимало детей, так это как все будет, когда они сами станут взрослыми пиратами, то ли все вместе, то ли каждый в отдельности со своим собственным кораблем; и хотя они никогда на людях даже не упоминали о пиратстве за все время плавания, теперь, по ночам, эти разговоры не сходили у них с языка.

Маргарет тоже отказалась “плавать”, но они теперь знали, что приставать к ней бесполезно; бесполезно было кричать ей, что она тонет: слыша такие слова, она лишь сидела и плакала. Поэтому была достигнута общая договоренность, что Маргарет, куда бы она ни шла и что бы ни делала, находится на плоту, с бочонком пресных лепешек и бочонком воды, сама по себе — и на нее можно не обращать внимания.

Потому что с тех пор, как она вернулась, водить с ней компанию радости было мало. Тот раз, когда играли в “рассказ-с- продолжением”, так и остался единственной минутой просветления. В течение нескольких следующих дней она оставалась в постели, почти не разговаривала и во сне все теребила край одеяла, пытаясь оторвать от него полоску; и даже когда она снова приходила в себя, то — хотя и была вполне дружелюбна, куда дружелюбнее, чем прежде, — отказывалась принимать участие в любой игре вообще. Она казалась всем довольной, но там, где требовалось воображение, пользы от нее не было никакой.

Более того, она не предпринимала никаких попыток вернуть себе верховенство, перешедшее от нее к Эмили. Она никогда никем не командовала. Даже дразнить ее не было никакого удовольствия: казалось, ничто не могло вывести ее из себя. Иногда к ней обращались со снисходительным презрением, иногда просто игнорировали ее, и что бы она ни сказала, все автоматически признавалось чушью.