И с особым удовольствием, каждый завравшийся болтун наплетёт о том, как перебесившиеся звери гнали назад, восвояси остатки великой армии, раздражённо порыкивая на нерасторопных…

Я парила в блаженной пустоте. Купалась в тепле и обожании. Ласковые лучи льнули к рукам, звали, рисуя вокруг меня удивительный орнамент. Я медленно забывала, зачем оказалась в этом прекрасном месте, увлекшись причудливой игрой света и звуков.

— Возвращайся, Со. Всё закончилось, — твердил мягкий настойчивый голос.

Он сильно раздражал, но «выключить» этот зов я почему-то не могла.

Не хочу назад. Здесь так легко, хорошо и беззаботно. Свободно. Здесь нет обмана и фальши. Здесь всё понятно и правильно, так, как должно быть. Именно здесь я дома.

— Ты нужна мне. Возвращайся, — рушили эйфорию назойливые просьбы.

Я поискала глазами «наглеца», что мешал раствориться в мерцании и манящих голосах, стать самой этим светом, выскользнуть из постылой физической оболочки. Он был рядом, слишком близко. Мощный, серебристо-жемчужный луч тесно оплетал мой собственный, выходящий из центра груди. Я коснулась его кончиками пальцев, и он зазвучал так громко, омыл такой любовью и восхищением, такой щемящей тоской и жаждой, что я сдалась и скользнула в реальность.

Мир постепенно обретал материальность. Рождались звуки и запахи, проявлялись краски и очертания предметов.

Я неторопливо разглядывала красивое мужское лицо. Самое прекрасное из когда-либо мной виденных. И понимание, что знаю его до последней чёрточки, не мешало наслаждаться процессом. Эти невозможные фиалковые глаза под длинными белоснежными ресницами.

И зачем мужчинам такое роскошество?! Выгнутые луком полные губы.

Я без ума от их вкуса. Густые брови с изломом.

Обожаю, как удивлённо выгибается та, что пробита колечками арджуна. Острые скулы и нос с рельефно очерченными ноздрями.

Я знала, как застывает это лицо, пряча истинные чувства хозяина. Выучила наизусть, каким оно бывает в гневе и раздражении, как преображается в минуты радости, нежности и страсти. Как расцветает на нём ослепительная улыбка, обнажая хищные удлинённые клыки.

Я люблю этого мужчину, и мои чувства ни на каплю не уменьшились бы, будь он и в половину не так совершенен.

— Мрай…

Меня прижали к твёрдой груди.

— Ты вернулась, — его голос хрипел от волнения.

— По-другому и быть не могло.

— Могло. Я знаю, — вырвалось за судорожным вдохом.

— Что происходит? — я удивлённо огляделась.

Вокруг творился настоящий бедлам. Отчаянные и отчаявшиеся выжить защитники первого рубежа, побросав оружие, радостно тискали друг друга в медвежьих объятиях. Кто-то из них, взобравшись на каменные зубцы или по пояс свесившись из бойницы, громко, издевательски гоготал, потрясал кулаками, забористо ругался и улюлюкал. Другие молча сидели на голых камнях и отрешённо смотрели в пустоту.

И, конечно же, никто не заметил две неподвижные фигуры, укрытые тенью стены…

Лей держал черномазого на прицеле. Нажать на спусковой крючок — и арбалетный болт споёт заупокойную последнему далхарту Нийдав’илла. Белый Воин недобро ухмыльнулся: он деактивировал доспех. Какая глупая самонадеянность!

Руки подрагивали от слабости. Слишком сильно потратился. Гори огнём все местные маги и их примочки — вымотали! И резерв не спешил пополняться. Но забрать ту, за кем шёл, сил хватит с избытком.

— Лекс! — зло шипел эльф. — Ждёшь, пока они очухаются и прибьют нас на месте? Чего мы тянем?!

А он и сам не знал, чего ждёт.

В угаре лёгкой победы длинноухие всех мастей вопили так, случись землетрясение, — не услышат. Всё получится быстро и просто.

Но человек не спешил.

В груди пекло, в глазах темнело от бешенства, когда он видел, как тискают чужие лапы его законную собственность.

А она что-то тихо говорила, прижимаясь ладошками к чужой груди. А она улыбалась в чужих объятиях… похудела как… двумя ладонями обхватишь…

Он глухо зарычал, когда белобрысый ублюдок подхватил её и закружил на месте, довольно скалясь.

— Лекс! Пожри тебя тьма! Сейчас или никогда!

Он стоял достаточно близко, чтобы чётко видеть её лицо.

Чистый чайный цвет глаз из тени длинных ресниц… и этот взгляд… Он прекрасно его помнил и выглядел, наверное, таким же счастливым идиотом, как этот серомордый, когда такой взгляд принадлежал только ему.

Он опоздал.

Внутри что-то сломалось, и на месте слабо тлеющей надежды поселилась вечная мерзлота.

Он никогда её не вернёт. Потому что слишком хорошо знает и видел, что выбрала не его.

— Уходим! — ладонь уверенно отвела арбалет…

— Мы победили, Со! Город спасён! — Мрай подхватил меня и закружил в воздухе, скалясь в безумной улыбке. — Не представляю, что ты сделала, но они бегут! Нет ни одного погибшего! Это какое-то чудо! Ты моё чудо! — остановился, обжигая влюблённым взглядом. — Хочешь полюбоваться задним фасадом бравого войска?

— Не-а, — я помотала головой, зарылась пальцами в короткие белые пряди, стягивая с волос кожаный шнурок. — Хочу побыть с тобой. Слишком соскучилась.

— Только с тобой, — никто и не желал со мной спорить. — Отныне и навсегда.

Я потянулась за поцелуем, когда на дне стремительно темнеющих глаз мелькнул моментальный испуг. Мрай резко развернулся, окутывая меня своим телом, буквально вжимая в себя. Странно вздрогнул, будто его легонько толкнули в спину. Виновато улыбнулся:

— Мне так жаль, что не успел вымолить твоё прощение, — разжал руки и начал неуклюже заваливаться навзничь.

Я не смогла его удержать. Рухнула рядом на колени, в полном ступоре наблюдая, как на широкой груди расплывается кровавое пятно.

Нет.

Я словно выпала из реальности, выскользнула из собственного тела, отказываясь верить происходящему. Настолько всё было абсурдным и неправильным. Сознание работало предельно чётко, но без его ведома из меня рвались какие-то вопли, а руки бестолково комкали одежду в попытке остановить кровь. Рана смертельна. Я поняла это по дикой боли в собственной груди, будто мне выломали рёбра и наживую выдирают внутренности. Так рушилась магическая связь Поющих.

Нет!

Меня насильно оттащили от Мрая, чтобы дать возможность лекарю его осмотреть. Я кричала и выворачивалась из цепкого захвата, пока ошеломлённый Ош, до дна опустошая резерв, старался ухватить нить ускользающей жизни. Знала, что уже ничем не смогу помочь, но бесполезно билась в чужих руках, пока рыжая голова сокрушённо качалась из стороны в сторону, и костлявая ладонь опускала веки потухших фиалковых глаз.

Я не могла разобрать ни слова из того, что мне твердил Дзиймах, сграбастав меня в свои объятия. Он то гладил меня по голове, как ребёнка, то рычал и тряс за плечи, то кричал и хлестал по щекам.

— Мы поймали стрелка! — сложились его слова в осмысленную фразу, и я затихла.

Себо выволок за шкирку рычащее, как зверь, нечто и бросил к моим ногам. Пленник резво выпутался из складок походного плаща, вскочил на ноги, сдёрнул с головы капюшон, открывая перекошенное ненавистью лицо с серебристым эно на щеке.

— Думала, я тебя не достану, грязноволосая тварь? — довольно оскалилась моя заклятая подруга Эрэндитт и лишь потом, опомнившись, затравленно огляделась, рассматривая неподвижных защитников города. И то, что с ней никто не спешил расправиться, видимо, придало ей отваги.

— Проклятый маг! — заверещала она, указывая на меня пальцем. — Я всё видела своими глазами. Я чувствовала твой противоестественный дар! Таких, как ты, уничтожают даже отступники! — заозиралась по сторонам, ища поддержки у окруживших нас воинов.

Дзиймах, убедившись, что моя истерика сошла на нет, разжал руки, плавно переместился за спину вопящей ноамат и, удерживая мой взгляд, одним быстрым, скупым движением свернул ей шею.