— Благодарю вас, барин, за доброту вашего сердца, что навестили меня. Но я вовсе не считаю себя несчастным. Есть люди, которые гораздо более обездолены, чем я, и, думая о них, я считаю себя вполне счастливым.
— Не понимаю!.. В 20 лет, полностью парализованный, как я тебя здесь вижу, где ты находишь возможность считать себя счастливым?
— В здравом рассуждении, господин! Разве нет у меня здесь моих родителей, моих братьев, столь добрых ко мне? Чего мне не хватает, если я живу в удобной избе, обслуживаемый вовремя десятью заботливыми руками, хорошо накормленный, тепло укрытый зимой, даже не зная цены всему, что имею? Мне не хватает только здоровья, чтобы ходить и работать. Но могло быть и хуже… и этот мир действительно место боли и страданий… как утверждает наш святой поп. Сам сын Божий здесь претерпел мучения. Барин считает меня несчастным… Но это потому, что вы не знаете Тита Еркова… Вот кто действительно страдалец…
Немного ошеломленный, словно про себя говоря: "Неужели он думает, что я какой-то невежда, что не знаю всех этих вещей?… Ты смирился, потому что тоже невежествен, у тебя даже нет идеала, а невежество держит человека в неполноценности", но не решаясь вслух опровергнуть эти мысли, задевавшие его личную гордость, он предпочел поспешно спросить:
— А кто такой Тит Ерков? Где он живет? Какой он?
— Ему гораздо хуже, чем мне, барин. Он болен уже почти двадцать лет… Воевал в Крымской войне, как и вы, и вернулся оттуда таким. Живет примерно в трех верстах отсюда, уже при въезде в другую деревню. Изба когда-то была хорошей, но теперь очень бедная, колодец перед ней, и ворот больше нет, как говорят, потому что я сам никогда не видел, я болен уже десять лет… Если хотите его увидеть, Петерс покажет дорогу, он всегда проходит мимо.
Не удостоив даже выслушать протесты слуги и управляющего, которые настаивали на его возвращении в усадьбу, поскольку продолжал идти снег, небо всё больше темнело, предвещая бурю с ветрами, Дмитрий велел направить тройку ко второй деревне своих владений, желая познакомиться с Титом. Петерс вызвался показать короткий путь к бедной избе и, хорошо укутанный в плащ, в который его закутала мать, устроился рядом с кучером, довольный тем, что чувствует себя человеком, оказывая услугу самому хозяину этих владений. Прощаясь, Дмитрий, самый богатый человек в округе, достал из кармана бумажник и, торопливо открыв его, взял две купюры по 20 рублей, положил их рядом с больным и пробормотал, несколько смущенно:
— Это подарок… Купи себе что-нибудь, что тебе хочется.
Иван с улыбкой поблагодарил за непривычный подарок. И граф, снова уходя под руку со слугой, услышал, как тот зовет младшую сестренку, восьми лет, и говорит ей очень радостно своим мягким и нежным, как у ребенка, голосом:
— Возьми, Сонечка, эти 40 рублей, которые барин был так добр мне подарить. Когда утихнет буря, пойди и купи куклу, которую хочешь. На оставшиеся деньги принеси красивый платок для матушки и душистое мыло для дяди Захара… и еще свисток Петерсу, чтобы созывать кур. Не находишь, что платок на голове у маменьки совсем выцвел?
Девочка сострадательно улыбнулась и ласково спросила:
— А тебе, тятенька, что принести?
— Ничего… Мне ничего не нужно…
— Добрый день, батюшка, как вы себя чувствуете сегодня? — крикнул маленький Петерс своим свежим фальцетом, обращаясь к так называемому Тито Жеркову.
Был уже полдень. Снег продолжал падать, и небо вместо того, чтобы проясниться к этому часу, казалось еще более драматичным, окутанное ветром, который начинал свистеть в кронах почти полностью оголенных деревьев, тревожа путников и поднимая накопившийся снег, чтобы сложить его дальше маленькими сугробами. Они прибыли к жилищу нового больного.
Это была жалкая изба, которая, возможно, когда-то была живописной и уютной, но теперь стала отталкивающей с разбитыми окнами, стенами, покрытыми плесенью, расшатанными ступенями и входными воротами, полностью оторванными от петель и упавшими набок, затрудняя проход. Три тощих гуся подняли тревогу своим характерным гоготом, напоминающим лай сторожевого пса. Мусор, скопившийся то тут, то там, теперь затвердел, исчезая под снегом. А рядом с домом несколько полуголых ив извивались на ветру, белея от снега, скапливающегося на их многочисленных ветвях.
Поначалу Дмитрий Долгоруков не мог говорить, настолько отталкивающее впечатление произвели на его чувствительность состоятельного человека нищета больного, одиночество дома — дверь которого любой мог открыть снаружи, просто подняв щеколду — и степень болезни его обитателя. Он, уже вкусивший все удовольствия, которые может предоставить богатая жизнь, до сего дня не знал значения слов: бедность — нужда — нищета!
Перед ним находился парализованный человек, живущий в одиночестве, распростертый на койке, слепой, которому некоторые ближайшие соседи, включая управляющего Дмитрия, в лице Петерса и кого-то из других детей, приходили по очереди два или более раз в день, чтобы принести еду, необходимую для согрева одежду, провести какую-то уборку повсюду и поддержать огонь в очаге, чтобы он не умер от холода. Несчастный нищий, полоумный, но не совсем бесполезный, составлял ему компанию по ночам или когда погода не позволяла ему бродить по деревням, пользуясь крохами и теплом, которые его товарищ по несчастью получал от добрых людей.
— Ты всегда жил в таком состоянии? Твоя болезнь с рождения? — спросил капитан гусаров дрожащим голосом, после того как его внесли на руках слуга и кучер и усадили на старый сундук из рижской сосны, стоявший в углу.
— О нет, барин! Я был здоровым человеком, работал на землях покойного барина Степана Долгорукова, вашего отца. Но я участвовал в Крымской войне, как многие здесь, включенный в контингент, затребованный нашим Императором у состоятельных господ… и там заболел. Со временем и из-за отсутствия средств инфекция поразила также зрение, и я ослеп. Но Бог, Господь наш, добр, и я живу не так уж плохо. Не перевелись добрые сердца, готовые помочь мне… и поэтому я не умираю от голода или холода. По правде говоря, чтобы не быть неблагодарным, мне ничего не не хватает, у меня есть всё. Вот так… Соседи приносят мне еду, одежду, поддерживают огонь, и я живу хорошо. Они ангелы, которых Господь наш послал с Небес на Землю помогать бедным. Все они батюшки и матушки моего сердца. Некоторых я носил на этих моих теперь мертвых руках, когда они были маленькими, а я еще был здоров. Но есть больные и похуже меня, можете поверить, барин. Я доволен и смирился со своей судьбой. Бог, Господь наш, справедлив и добр. Аминь… Аминь…
Почти возмущенный такой пассивностью перед лицом несчастья, которое он приписал еще и невежеству пациента, бывший гусарский офицер гвардии раздраженно воскликнул:
— Но как ты можешь быть доволен, несчастный, живя в таких условиях, да еще и совершенно слепой?..
— Ох, батюшка! Правда в том, что я предпочитаю быть таким, слепым, чем продолжать созерцать те несчастья и злодеяния, которые я часто видел до того, как ослеп. И кроме того, барин так говорит потому, что еще не видел, в каких условиях живет Илья Петров, хотя у него есть мать, чтобы за ним ухаживать. Представьте, батюшка, он всегда был болезненным, у него были припадки… его всего перекручивало, и долго не мог прийти в себя, но все равно работал. Взрыв в мастерской оставил его в жалком состоянии. Мне 52 года. А Илье 42. Уже почти двадцать лет он живет в таком состоянии… ведь взрыв случился сразу после Крымской войны.
Однако дороги были непроходимы. Буря грозила усилиться, и было бы опасно пускаться по заснеженным степям и оврагам в поисках дома Ильи Петрова. Дмитрий даже еще не обедал. Поэтому он согласился вернуться в усадьбу, предварительно узнав адрес нового больного, которого он горячо желал тоже навестить.
— Отсюда до него верст четыре, сударь… — услужливо заметил Петр Федорович. — Только в хорошую погоду можно туда добраться без опасности. Я знаю, где находится изба Ильи. Там есть небольшой подъем… а со снегом дорога скользкая, можно упасть и скатиться до самого дна оврага.
