Туннель выходил на маленькую каменную платформу, нависающую над пропастью, как деревянная люлька строителей, подвешенная на канатах. Поставив Тинку на ноги, мистер Чаки оттащил ее к относительно безопасному участку платформы. Как только он отпустил ее, она снова упала на высохшую рыжеватую траву, покрывавшую склон Брин-Кледд. Прибежал запыхавшийся Дей Джоунс и остановился рядом с Чаки, глядя на Катинку.

— Ну-ну, Дей, — добродушно заговорил мистер Чаки. — Чем это вы тут занимаетесь? Играете с мисс Джоунс в прятки на горе?

— С ней поиграешь! — Дей с безнадежным видом покачал головой.

— Хорошо, что я оказался здесь, — укоризненно произнес мистер Чаки. — Один шаг налево — и она бы рухнула с обрыва. Я шел из Нита со стороны дороги — решил, что, чем трястись в старом автобусе из Пентр-Трист, лучше пройтись пешком через гору.

Катинка не шевелилась — сухая трава казалась ей мягкой постелью, где она готова была пролежать хоть сотню лет, втягивая воздух в натруженные легкие. Ее руки были покрыты царапинами, колени болели, лодыжка горела огнем, голова кружилась, сердце разрывалось от страха...

— Я видел, как мисс Джоунс и вы вбежали в пещеры, и мне это показалось странным. Поэтому я ждал наверху. «Рано или поздно они должны выйти, — думал я, — и если Дей Джоунс забудет предупредить мисс Джоунс насчет обрыва...»

— Я кричал ей, чтобы она была осторожна, — оправдывался Дей. — Но она не останавливалась.

— Так что вы оба тут делали?

— Я застукал ее шатающейся возле дома. Вы отлично знаете, мистер Чаки, что мистеру Карлайону это не нравится. Ну, я вышел, чтобы сказать ей это, а она взлетела на гору, точно куропатка! Я кричал, но она не слушала. Вот я и побежал следом. — Он посмотрел на распростертую Катинку, которая начинала дышать ровнее. — Должен вам сказать, что я все свое детство играл на этой горе и в этих пещерах, но никогда не встречал более резвой куропатки, да еще со сломанным крылом! — Дей опустился на корточки рядом с ней. — Чего вы так испугались, мисс Джоунс?

— Вы гнались за мной...

— Гнался, потому что вы убегали! — Он протянул руку. — Пошли — нам лучше вернуться в дом.

Но Тинка с дрожью отпрянула.

— Я не стану возвращаться через этот коридор со змеями!

Дей Трабл разразился хохотом.

— Змеи! Неужели вы не знаете этот старый трюк для того, чтобы выкурить человека из укрытия? — Он повернулся к мистеру Чаки. — Мы можем отвести ее назад другой дорогой — вдоль гребня.

Дей взял Катинку за руку, и она перестала сопротивляться. Он действительно кричал ей вслед, возможно, предупреждая об опасности. Она хотела этому верить, так как больше была не в силах терпеть муки страха. Едва шевеля ногами, Тинка последовала за ним вдоль гребня горы, тянущегося позади дома, вниз по тропинке, по которой она бежала, на крыльцо и, наконец, в жуткий шоколадный холл.

В холле стояло нечто. Ореол мягких золотистых волос окружал вместо лица круг белой распухшей плоти, похожий на футбольный мяч-альбинос и покрытый бесчисленными швами — белыми, розовыми, желтыми. В центре находился неровный выступ с двумя дырками-ноздрями; чуть выше — пара светло-голубых свиных глаз, а ниже круглая дыра, усеянная сломанными зубами, напоминающая заплату, пришитую черными нитками... Страшное существо стояло в центре холла, фыркая, как бульдог, глядя в зеркало, вмонтированное в вешалку с крючками для шляп, похожими на глаза улитки, и протягивая к нему сморщенную белую лапу с алыми когтями... А в дверях, протягивая к ней руки, стояли Карлайон и миссис Лав.

Карлайон стоял у дровяного камина, прислонившись к уродливой, испещренной пятнами мраморной полке и глядя на свои туфли. Катинка рыдала на диване. Вдобавок к испытываемому ею отчаянию, ее нога лежала на валике и она не могла уткнуться заплаканным лицом в подушку.

— Не надрывайте себе сердце, — заговорил наконец Карлайон. — Вы же не могли знать...

— Если бы я не вмешалась...

— Если бы вы не вмешались, она бы не спустилась в холл, не посмотрела в зеркало и не увидела... Но это не важно. — Карлайон горько усмехнулся. — Такие мелочи ее уже не трогают — она слишком много страдала. Это лишь терновый венец, добавленный к прочим ее мучениям. Жаль, — свирепо добавил он, — что вы не ослепили ее, прежде чем она заглянула в зеркало!

— Но ведь я не понимала... — с трудом вымолвила мучимая раскаянием Катинка. — Вы имеете в виду, что до сих пор она... ни разу не видела себя в зеркале?

— Мы старались этого не допускать. Она была таким веселым, хорошеньким, хотя и глуповатым созданием. Мы были женаты всего несколько недель, когда., произошел несчастный случай.

Тинке казалось, что ее забрасывают камнями — удары сыпались со всех сторон: мучение, которое она невольно причинила этому страдающему существу, холодная ярость Карлайона, сознание того, что ее радуга погасла, а радуга Карлайона никогда ей не принадлежала, что «любовь с первого взгляда» он испытывал не к ней, а к этому «веселому, хорошенькому, хотя и глуповатому созданию».

— Вы были очень влюблены в нее? — вырвалось у Катинки.

— Нет, — ответил Карлайон. Казалось, ему необходимо выговориться, облегчить душу потоком горьких обидных слов. — Я не был влюблен в нее, и это самое ужасное. — Он печально смотрел на горящий в камине огонь. — Она была... как дорогая коробка шоколадных конфет, перевязанная розовой атласной лентой... Конфеты были чудесными, но... мужчина не может питаться только ими — он начитает хотеть хлеба с маслом, чтобы наполнить живот и стимулировать мозг... — Карлайон перевел взгляд на Тинку. — Интересно, может ли женщина это понять?

— Я могу, — отозвалась она, прекрасно зная, что, если мужчина наполнит живот и удовлетворит мозг хлебом с маслом, он снова начнет тосковать по шоколадным конфетам и розовым лентам. Сама она служила хлебом с маслом для слишком многих мужчин.

Но Карлайон, хотя и новичок в кондитерской лавке, справлялся не так уж плохо: шутил, смеялся, занимался любовью, катал жену в большом черном «роллс-ройсе» по Лондону, Парижу, югу Франции, извилистым дорогам Гранд-Корниш^{24}, пока не снял на мгновение руку с руля и не отправил автомобиль через насыпь в пропасть. Сам он чудом остался невредимым, вывалившись из салона и приземлившись на мягкую траву, а Анджела... Ей лучше было бы умереть, ибо она лишилась лица.

— Я привез ее назад в Англию, показывал специалистам на Харли-стрит^{25}, объездил с ней пол-Европы... Когда врачи не оставили никакой надежды, я стал обращаться к знахарям и шарлатанам... Они латали, резали и зашивали ей лицо, и я могу лишь сказать, что виденное вами сегодня — чудо красоты в сравнении с тем, что было раньше. Три четверти времени Анджела находилась под действием морфия, и теперь она наркоманка до мозга костей. Очаровательно, не так ли? — Карлайон обвел комнату жестом руки. — Я снял этот дом и похоронил себя здесь в расчете на уединение, ожидая, пока Анджела вернется из последней больницы. Лечение тянулось долго, а Анджела была так несчастна, что я больше не мог этого выносить и сказал им, чтобы они заканчивали курс на дому. Мы привезли ее в деревню ночью, перенесли через брод и подняли наверх. С ней приехали миссис Лав и тот человек, которого вы видели сегодня...

Женщина, которая так умело стелет постель и знает, что больную ногу следует держать на возвышении... Мужчина, стоящий без пиджака и смывающий мылом кровь с рук в резиновых перчатках... Сиделка и хирург. Типы, узнаваемые во всем мире не по лицу или фигуре, а по поведению, и постоянно ассоциирующиеся со смертью. Больничная сиделка в роли служанки... Один из «блестящих» континентальных хирургов, которых убитые горем родственники всегда предпочитают слишком знакомым семейным врачам, появившийся без предупреждения, чтобы произвести маленькую дополнительную операцию на заштопанном кошмаре, некогда бывшим человеческим лицом и спешащий вернуться домой засветло... Вульгарная Сара Гэмп^{26} и кроткий маленький беженец из нацистской Германии...