— Но почему вы не рассказали мне? — спросила Катинка. — Неужели вы не могли мне довериться?

— Довериться вам? — отозвался Карлайон. — Едва ли. Непоправимый вред, который вы причинили, доказывает, что мы были правы — не так ли, мисс Джоунс? — Он подтолкнул ногой тлеющее полено, торчащее из очага. — Вы как с неба свалились с явно выдуманной историей о какой-то девушке — не помню, как ее имя, — назвавшись мисс Джоунс, а не мисс Браун или мисс Робинсон для разнообразия. Я с первого взгляда понял, что вы журналистка. А как только вы вышли из комнаты, инспектор Чаки подтвердил мое мнение, и с тех пор нам не представлялось случая его изменить.

Инспектор Чаки! Катинка с трудом удержалась, чтобы не крикнуть: «Но ведь он тоже журналист и проник сюда, воспользовавшись моим приходом». Однако, как сказал Чаки, «и у воров есть законы чести».

— Да, я журналистка, — пробормотала она, — но не такая, как вы думаете. Я не репортер.

— Не репортер?

— Я была им, но сейчас работаю в женском журнале. Чего ради мне здесь шпионить?

— В женском журнале! повторил Карлайон. Он стоял спиной к камину, сунув руки в карманы старого твидового пиджака и презрительно пожимая плечами. — Можно ли представить себе более лакомое блюдо для женского журнала? Хорошенькая девушка, недавно замужем, в один момент лишается красоты, счастья и всего, что может иметь для нее значение, превратившись в отвратительное чудовище даже для тех, кто ее любит и жалеет! Самая подходящая добыча для акул пера, самая подходящая жертва, которую мисс Джоунс может подать на блюдечке своему паршивому журнальчику! — Когда Тинка подняла голову, чтобы протестовать, он снова пнул полено с такой яростью, что искры посыпались на шелковый ковер. — Не понимаю, как вам удалось о ней пронюхать. Хотя вы ведь расспрашивали деревенских жителей, не так ли? Помню, вы упомянули, что говорили с ними о Дее Джоунсе Трабле — очевидно, вы беседовали не только о нем. Но он и миссис Лав получили указания не отвечать ни на какие вопросы и говорить, что в доме нет никого, кроме нас троих. Нам оставалось только отрицать вашу нелепую историю и поскорее вас выпроводить. Но мы не рассчитывали, что вы проберетесь в дом снова. Должен признаться, мисс Джоунс, вы едва меня не провели. Когда я увидел вас сидящей у валуна под дождем... — Он оборвал фразу. — Должен поздравить вас с вашими актерскими способностями — вам почти удалась ваша безнадежная затея.

— Но вы отлично знаете, что я действительно повредила лодыжку! — негодующе воскликнула Катинка. — Миссис Лав может подтвердить, что она сильно опухла.

— Очевидно, вы пошли на многое, чтобы достичь ваших целей.

— И каковы же были мои цели, позвольте спросить?

— Вы хотели вернуться в этот дом, не так ли?

— Ах да, я все время знала, что вы так думаете.

— Конечно я так думал. Вы почуяли сенсационный материал для статьи и хотя позволили себя выставить, нашли способ вернуться назад. Но так как я не был в этом уверен, то расставил вам ловушку. Я сказал, что в «Пендерине» нет телефона — ведь это не Флит-стрит, а вы и глазом не моргнули, потому что для вас это место повседневной работы. Значит, вы журналистка.

— Повторяю: я журналистка, но не такая, как вы думаете.

— Меня не заботит, какая вы журналистка, — сказал Карлайон. — Вы пронюхали о нашем секрете, проникли в дом и пытались в нем задержаться. Я позволил вам это — что мне оставалось делать? Не мог же я выставить вас под дождь на горный склон, подвернули вы лодыжку или нет. А если бы я так поступил, вы могли придумать что-нибудь похуже... Должен признаться, — добавил он, не глядя на нее, — все это вызывает у меня тошноту.

Тинка начала терять терпение.

— Я тоже сыта этим по горло! Кто я, по-вашему...

— Я уже сказал — журналистка.

— Да, я журналистка. Но я приехала сюда не для того, чтобы описывать вашу историю. Я никогда не слышала о... о несчастном случае и прочем. Откуда мне знать об этом? Вы сказали, что катастрофа произошла за границей, что вы привезли жену сюда тайно — каким образом «А ну-ка, девушки» могли об этом пронюхать? Так называется журнал, где я работаю — там печатают разную чепуху вроде того, как одеваться на четыре фунта и выглядеть кинозвездой, когда можно позволить вашему парню целовать вас и как выйти замуж за босса. Как мы могли узнать о несчастном случае, даже если бы писали о таких вещах?

— Тогда почему вы явились сюда?

— Я уже тысячу раз говорила вам: мне писала девушка из этого дома, называющая себя Амистой. Она рассказывала о вас, о миссис Лав, о Дее, даже о разносчице молока и мужчине, приходившем чинить канализацию — Дее Джоунсе Ач-и-фай, с которым я вчера разговаривала в деревне... Вот вам и доказательство — кто мог сообщить мне, что он чинил у вас канализацию весной, несколько месяцев тому назад?

— Но вы же сами признались, что вчера разговаривали с ним.

— Господи! — Тинка откинулась на подушки. — Вы не верите ни одному моему слову!

— Потому что это полная чушь. Здесь никогда не было никакой девушки, кроме моей жены.

— Возможно, ваша жена...

— Когда ремонтировали канализацию, — прервал Карлайон, — моя жена была в лондонской лечебнице и еще ни разу не появлялась в этом доме. Все это ложь от начала до конца, мисс Джоунс.

Катинка чувствовала, что потерпела поражение. Она могла послать за письмами Амисты, получить подтверждение от мисс Давайте-Будем-Красивыми и других сотрудников редакции, положить все это перед Карлайоном с датами, почтовыми марками и всем прочим, но на это требовалось время...

— Я могу лишь снова сказать, что ничего не знала о вашей истории и не собиралась предавать огласке вашу личную жизнь... — Она жалобно посмотрела на него. Ее лицо, обычно круглое и безмятежное, было залито слезами, веснушчатый нос покраснел, влажные глаза блестели. — Неужели после нашего вчерашнего дружеского разговора под дождем вы можете считать меня настолько жестокой и бессердечной, чтобы причинить вред вашей жене? Неужели вы не верите в мою искренность?

Голубые глаза Карлайона на мгновение смягчились при виде ее горестного личика. Он глубже сунул руки в карманы, опираясь плечами на каминную полку.

— Обаяние — штука опасная, мисс Джоунс. Оно способно принимать любое обличье — быть веселым, забавным, приятным... Но самое опасное то, что оно всегда кажется искренним. Каким-то непостижимым образом профессиональные чаровницы всегда искренни, даже когда сами того не желают.

— Должна признаться, — с горечью промолвила Тинка, — что Катинка Джоунс в роли профессиональной чаровницы заставила бы моих коллег с Флит-стрит помереть со смеху.

— Все журналистки — профессиональные чаровницы, — заметил Карлайон. — Это входит в арсенал их средств. Добавьте притворное дружелюбие во время сиденья у валуна под дождем — и весь мир у ваших ног.

— Или радугу, — сказала Тинка.

Какой-то миг Карлайон выглядел так, словно она дала ему пощечину, но он тотчас же повторил: «Или радугу» и кивнул, словно говоря: «Один ноль в вашу пользу, мадам — можете радоваться!»

— Поэтому вы привели прекрасную шпионку назад в ваш дом, и она, ничего не подозревая, позволила вам дать ей снотворное...

Карлайон казался слегка пристыженным.

— У миссис Лав полно таких препаратов — разумеется, для Анджелы. Если бы мы нашли карточку прессы в вашей сумке, то знали бы, чего от вас ждать. Признаюсь, я был удивлен, когда карточки там не оказалось и когда мы поняли, что ваша лодыжка действительно повреждена. Но к тому времени вы уже видели мою жену.

— Я видела только лицо, склонившееся надо мной в темноте, а утром убедила себя, что мне это приснилось.

— Но ведь мы не могли об этом знать, верно?

— Почему ваша жена вошла ко мне в комнату?

— Она искала то, к чему вы впоследствии привели ее, — ответил Карлайон. — Зеркало. Все, что она хотела, это увидеть свое отражение. Мы заперли верхние комнаты и, как вы знаете, завесили шалью зеркало в холле — она вряд ли могла спуститься вниз без провожатого. Но нам пришлось объяснить ей, что в доме посторонний и она должна какое-то время не покидать свои комнаты. Для нее это означало, что ваша спальня с зеркалом на туалетном столике будет открыта. Она пришла посмотреть в ваше зеркало. Миссис Лав застала ее, склонившейся над вами.