Многие другие загородные дома были не менее комфортабельны, но не отличались таким величием, как Ланкут.
До меня доходили забавные истории о человеке по имени Нимойески, и мне очень хотелось его увидеть. Он был деревенским сквайром и походил на нечто среднее между д'Артаньяном и Робин Гудом. Я гостил у одного из его соседей, мы гуляли, и тут я увидел, как к нам галопом несется очень красивая лошадь, и услышал голос: "А вот и Нимойески". Я поднял голову и увидел маленького коренастого человечка в пенсне, одетого в меховое пальто и шляпу-котелок, с револьвером, пристегнутым к поясу. Если не считать лошади, это было странное и довольно разочаровывающее явление. Он приехал и остался на ночь, а потом попросил нас остаться с ним. Он повел нас галопом - видимо, это был единственный известный ему темп, - и я с удивлением обнаружил очаровательное поместье, уютный дом и множество слуг, причем, как утверждалось, все они были его собственного разведения. Он был очень консервативен. Кроме того, его энергия была направлена исключительно на управление своим поместьем и разведение прекрасных лошадей и борзых, за которых он часто платил огромные суммы. Его метод вызова слуг был оригинальным, хотя и несколько обескураживающим. Посреди комнаты стояло большое полено, в которое он стрелял из револьвера, когда хотел позвать раба. К счастью, он был хорошим стрелком, но не любителем отдыха.
Нимойески был отличным хозяином, он накормил нас хорошей едой, много выпил и рассказывал непристойные истории, пока не пришло время ложиться спать. Вскоре после того, как я добрался до своей комнаты, в дверь постучал мой польский помощник прокурора и вошел с довольно смущенным видом. Нимойески послал его спросить, не нужен ли мне компаньон для сна. Больше никаких доказательств польского гостеприимства не требуется. Во время войны 1914-18 годов, когда немцы пришли реквизировать его любимых лошадей, он написал их имена на стойлах, и на четырех из них было написано: "VA...T 'EN...SAL... PRUSSIEN", но немцы так и не увидели в этом смысла. Бедный Немоески, он уже умер, но когда у него была жизнь, которой он мог наслаждаться, он использовал ее по максимуму, и ему не придется сожалеть о том, чего он не сделал.
Это был мир, в котором я решил жить, и я понял, что мне повезло, что у меня есть такая возможность.
Незадолго до моего увольнения из армии я совершил поездку по Польше с лордом Каваном, C.I.G.S., который хотел, чтобы ему показали страну, и после этой поездки я вернулся на машине в Англию, и путешествие было очень неприятным. Чувства против союзников были очень сильны, и немцы вполне оправились от своего убогого отношения к 1919 году, когда они были побеждены, голодали и жалели, а все население, казалось, состояло из стариков, несчастных женщин и больных детей. Теперь они были настроены агрессивно, и когда мой автомобиль получил пробоину, проезжая через город в Руре, его тут же окружила толпа, и ситуация стала выглядеть ужасно. Союзный офицер, упавший в их среду, был легким средством расправы за сдерживаемое недовольство, и только когда они узнали, что я британец, а не француз, их отношение смягчилось, и мне позволили проехать дальше без повреждений.
В 1920 или 1921 году я проезжал по Берлину, когда обнаружил, что все союзные миссии переоделись в штатское, и старший офицер отчитал меня за то, что я был в форме. Немцы объявили, что будут раздевать любого союзного офицера, которого увидят в форме. Я сказал старшему офицеру, что если меня разденут, то, как я полагаю, мое правительство примет меры. Я никогда не ездил в Германию иначе как в форме, и у меня никогда не было никаких проблем. Я был вежлив с ними, а они - со мной.
Несколько месяцев в Лондоне заставили меня затосковать по польскому болоту и маленькому деревянному домику, но сначала мне пришлось отправиться в Египет, где моя мачеха, все еще находившаяся в Каире, перенесла инсульт и теперь была полным инвалидом. Я надеялся благополучно уладить ее дела и отправить обратно в Англию.
Я прибыл в Каир в день, который был предрешен. Сирдар, сэр Ли Стэк, был убит некоторыми египтянами. Это была одна из тех трагедий, которые случаются, когда политические чувства накаляются до предела, и больше всех от этого преступления пострадали сами египтяне. Сэр Ли Стэк был их самым твердым и стойким другом, и в его собственной стране его часто обвиняли в том, что он слишком проегипетски настроен.
Это убийство взбудоражило англичан как ничто другое и вселило ужас в сердца и лица египтян, которые на протяжении многих лет становились все более дерзкими. Теперь они окаменели, и их волевое решение было единственной неожиданностью.
Лорд Алленби, который был нашим верховным комиссаром, приехал с эскортом 16-го ланцерского полка, чтобы предъявить ультиматум египетскому правительству, и я никогда не забуду величие и достоинство его езды. Улицы были усеяны пораженными египтянами, полумертвыми от страха, и хотя им потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, этого времени было недостаточно.
Как раз в это время в Хартуме вспыхнул мятеж, и, похоже, предстояли боевые действия. Старый друг по польским кампаниям генерал сэр Ричард Хакинг командовал британскими войсками в Египте , и я отправился к нему, чтобы спросить, возьмет ли он меня на службу, если начнутся бои. Его приветствие было: "Боже мой! Вы - буревестник!". Я объяснил, что оказался здесь случайно, и он был очень любезен и сказал, что наймет меня, если начнутся бои. Тот факт, что они так и не начались, почти полностью объясняется тем, что полковник (ныне генерал-лейтенант) сэр Х. Дж. Хаддлстон быстро разобрался в ситуации; его твердая и мужественная позиция подавила мятеж.
После убийства сэра Ли Стэка почти все туристы отменили свои путевки, отели опустели, а продавцы открыток остались без работы. На этот раз я остановился в "Мена Хаус", восхитительном отеле у подножия пирамид. Я часто ездил по пустыне с лордом Алленби, и с каждым днем мое восхищение им росло. Я узнал много интересного о Великой войне, чего никогда не должен был знать в противном случае, и взглянул на нее с более широкой перспективой.
Полковник Чарли Грант, который в прошлую войну был генералом Шотландского командования, был начальником штаба генерала Хейкинга и всегда был самым дружелюбным собеседником.
Военное министерство в качестве лестного побуждения к тому, чтобы я остался в армии, предложило мне командовать Сиалкотской кавалерийской бригадой . Это предложение было сделано мне только в устной форме, и я от него отказался. Через три недели после этого предложения, сделанного исключительно в разговоре, без письменного изложения, я получил письмо от своего старого посыльного в Индии, которого я не видел и о котором не слышал более двадцати лет, в котором он сообщал, что слышал о моем приезде в Сиалкот, и спрашивал, не приму ли я его снова. Если бы только наша почта была хоть вполовину так хороша, как их кустовая телеграфия! С другой стороны, поскольку в Индии никогда не может быть секретов, это похоже на жизнь в освещенной теплице.
Завершив все приготовления для моей немощной мачехи и решив вопрос с ее возвращением в Англию, я мог направить свои шаги и мысли к моему новому и неизведанному дому. Многие из запланированных мною улучшений были осуществлены в мое отсутствие, и мне не терпелось увидеть их.
Как далеко простираются Припетские болота, я не знаю, потому что, хотя я и был окружен ими, я никогда не достигал их пределов в течение многих лет, которые я провел там. Мой дом принадлежал главному лесничему и находился в нескольких милях от русской границы, и хотя с этой стороны мои соседи были крайне нежелательны, с другой стороны, я был с лихвой вознагражден моими хозяином и хозяйкой, князем и княгиней Карлом Радзивиллами.
Простынь оказала мне замечательный прием, и я погрузился в ее жизнь так же легко, как в глубокое кресло, и никогда бы не выбрался из нее, если бы Гитлер не вытолкнул меня насильно. Это было одинокое место, но я никогда не чувствовал одиночества, потому что сельская местность давала так много, все, что я когда-либо хотел, много спорта, прекрасную дикую природу и ощущение удаленности. Здесь царили тишина и покой; пение соловья было грубым прерыванием. Впервые в жизни я нашел место, где можно уединиться от людей, ведь как бы они мне ни нравились, я не люблю чувствовать себя окруженным ими. Человек, который на приветствие "Добрый день" отвечает замечанием: "Дело не в дне, а в людях, которых ты встречаешь!", должен был приехать в Простынь, где, если бы его теория была верна, я был бы самым закаленным человеком на свете.
