Как раз в это время мы имели несчастье потерять генерала Лэмбтона. Он упал во время рубок и сломал себе шею, и, хотя выжил, больше не смог быть солдатом. Он великолепно справился с дивизией и поднял ее боевой дух на высочайшую степень. Другой гвардеец, генерал Мэтисон, сменил его, чтобы вовремя командовать нами в Пашендейле.
Пашендейл - тяжелое сражение, проходившее в самых изнурительных условиях войны. Был конец октября, но месяц выдался суровым и безжалостным, а вся страна представляла собой огромное море злокачественной грязи и воды. Окопы рушились, люди барахтались и тонули в грязи. Противник оказывал самое упорное сопротивление, и его оборона была усилена бетонными дотами, ощетинившимися пулеметами, смертельными для атакующей пехоты.
После нашей атаки мы были сильно потрепаны. Остатки двух батальонов были выведены из строя, и я получил неприятное задание провести еще одну атаку с бригадой, состоящей из нечетных батальонов.
Мой слуга, Холмс, последовал за мной на линию фронта, и когда он прибыл, я впервые увидел, что Холмс выглядит очень потрясенным. Оказалось, что рядом с ним разорвался снаряд, и он с ужасом потерял и мой примус, и мое одеяло.
Во время боя ко мне привели немецкого офицера. Мои люди обвинили его в том, что он стрелял в раненых. Когда я рассказал ему, в чем его обвиняют, на меня произвели большое впечатление его простое достоинство и спокойная манера поведения. Когда он сказал мне, что не способен на такой отвратительный поступок, я убедился, что он говорит правду. Я задал ему несколько уместных вопросов, на некоторые из которых он ответил, а затем предположил, что его люди переживают не лучшие времена. Его реакция меня порадовала, так как он ответил: "Точно так же, как и у вас, сэр". В этой беседе не было ничего особенного, и все же я навсегда запомнил этого молодого немца, потому что в нем чувствовалась искренность и доброта. После его ухода я обратился к своим людям и сказал им, что если бы они увидели, как он стреляет в раненых, то должны были бы убить его там и тогда. Я уверен, что они так бы и поступили, если бы в их обвинении была хоть капля правды.
В разгар боя один из моих людей напал на пулемет, который удерживал нас, и, добравшись до него, убил всех, кто его обслуживал. Рекомендовав его к награде V.C., которой он был удостоен и которую вполне заслужил, я спросил его о его поступке. К своему изумлению, я обнаружил, что он ничего не помнит об этом.
Несмотря на нашу импровизированную бригаду, мы провели довольно успешное сражение, и, выйдя из строя, мы встретили командующего армией, генерала сэра Хьюберта Гофа, который поздравил нас. Я был в восторге от него, да и гунны, наверное, тоже, хотя и приправленные ненавистью, ведь "Гофи" никогда не давал им покоя. Он был полон энергии, и жизненная сила сочилась из каждой поры, и хотя он неизменно давал нам тяжелые сражения, я чувствовал, что он всегда давал нам хорошую фору.
Подготовка к Камбрэ продолжалась, и нас отправили обратно на фронт Арраса в Монши-ле-Прё с приказом отвлечь внимание противника от района Камбрэ и вести наступление на нашем фронте. К сожалению, мы оказались слишком наступательными и нарвались на тяжелое возмездие.
Однажды утром я шел к линии фронта, как вдруг противник открыл очень сильный обстрел, и я остановился и замешкался, раздумывая, идти дальше или вернуться назад. В конце концов я пошел, решив, что позже мне не хватит смелости, и обошел передовые окопы, не попав в них, хотя все кругом взрывалось. Возвращаясь, я находился в нескольких метрах от штаба батальона, когда мне показалось, что кто-то сзади ударил меня, и, приложив руку к бедру, я обнаружил, что у меня обильно течет кровь. Меня отнесли на перевязочный пункт, отправили в госпиталь и немедленно прооперировали. Придя в себя после наркоза, я почувствовал такое беспокойство из-за сильного обстрела со стороны гуннов, что попросил кого-нибудь позвонить в дивизию и узнать, не подверглась ли моя бригада атаке и не понесла ли она больших потерь. Пришел ответ, что атаки не было и что я был единственным раненым!
На следующее утро я узнал, что в мой штаб попали, и несколько человек погибли, так что, возможно, мое ранение было удачным. В то время оно не казалось удачным, так как часть моей одежды попала в бедро от снаряда, что привело к сепсису и заставило меня пролежать в госпитале три бесконечных месяца.
Холмс, как обычно, следовал за мной по пятам, но мы получили суровый отпор от офицера на борту, который не разрешил мне взять его с собой домой. Я грустно попрощался с ним, но на полпути через канал дверь моей каюты открылась, и появился неизбежный Холмс! Я велел ему быстро исчезнуть и явиться на Парк-Лейн, 17. Он, конечно, так и сделал, но я никогда не интересовался его методами.
Три месяца в госпитале тянулись изнурительно, и по истечении этого срока меня снова признали годным к строевой службе, но Генеральный штаб крайне неохотно согласился вернуть меня во Францию. Я обратился к генералу Гофу с просьбой использовать свое влияние, чтобы вернуть меня обратно, и у меня до сих пор хранится письмо, которое я получил от него в ответ. Оно было датировано 19 марта 1918 года и было очень обнадеживающим, в нем говорилось, что шеф лишь пытается со мной нянчиться, и заканчивалось оно следующим: "Мы ожидаем нападения со дня на день, фактически завтра, после десятичасовой бомбардировки. Посмотрим. Прошу Бога, мы убьем огромное количество гуннов и нанесем им кровавое поражение".
Именно 21 марта упал флаг, и немцы начали свое большое наступление. Вся тяжесть атаки пришлась на фронт генерала Гофа, где у него не было войск, чтобы противостоять ей. Его армия предприняла героические усилия, но все, включая погоду, было против них, и они не смогли удержать позиции. Кто-то должен был быть принесен в жертву, и топор пал на генерала Гофа, и он лишился своего командования. Война может быть зверем, но не всегда справедливым зверем.....
Г.Х.К. согласился на мое возвращение, и меня направили в дивизию "Бантам", но мое пребывание было неприятно коротким, так как я едва не потерял ногу и снова отправился на койку в номер 17. На станции Дувр я лежал на носилках, чувствуя себя крайне скверно и испытывая отвращение к своему последнему короткому пребыванию во Франции, когда ко мне подошел доброжелательный священнослужитель. Увидев недовольное выражение моего лица и мой один глаз, он сказал, чтобы я не унывал, так как все могло быть гораздо хуже; он сказал, что несколькими месяцами ранее через его руки прошел такой же веселый парень, потерявший глаз и руку. Я спросил, как зовут этого человека, и он ответил: "Генерал Картон де Виарт", и, казалось, был очень обижен, когда я потерял интерес к разговору.
В октябре я снова попал во Францию, как раз к окончанию войны. Меня назначили командиром бригады в 61-й дивизии - дивизии, которой мне предстояло командовать в следующей войне.
Перемирие принесло кратковременный восторг от победы, который вскоре угас. Я думаю, что только гражданские лица получают настоящую радость от окончания войны и освобождения от напряжения вечного ожидания.
После перемирия я получил бригаду в составе 38-й дивизии, которой командовал генерал Том Кьюбитт, под началом которого я начинал службу в 1914 году. Я заметил, что один из офицеров дивизионного штаба старался избегать меня и заметно нервничал, если ему приходилось со мной разговаривать. В конце концов я спросил кого-то о любопытном поведении этого человека, и он ответил: "О! Вы не знаете, это тот самый офицер, который должен был встретить вас той ночью на дороге Менин, когда вы потеряли руку!" Его опасения на мой счет были совершенно беспочвенны, поскольку я больше никогда не вспоминал о нем.
Мне посчастливилось получить несколько дней отпуска в Брюсселе, который, как мне показалось, был наполнен радостью жизни от того, что я наконец-то освободился от ненавистного немецкого господства.
Несколько моих родственников провели там всю войну, а жене графа Анри Картона де Виарта пришлось особенно тяжело. Граф Анри уехал в Гавр вместе с бельгийским правительством, а его жена осталась в Брюсселе с шестью детьми. Немцы разместили в доме сотню человек, чтобы держать семью под постоянным наблюдением. Графиня вооружилась наглой вежливостью, не упуская возможности досадить немцам. К ней пришел немецкий губернатор, и она приказала лакею держать его пороге дома, где она будет его допрашивать. За ней следили каждый раз, когда она выходила из дома, и однажды она, взяв старшего ребенка и немного припрятанной еды, протопала по лесу двадцать пять километров и вышла поздно вечером в тени измученного гунна, который не устроил пикника.
