Лев чувствовал, как бестолково всё, что они делают. Это бессмысленно. Он знал, что они не найдут его ни на улице, ни в метро, ни у театра оперы и балета, ни на каком-нибудь там сраном водохранилище – нигде. Он не мог придумать ни одной логичной причины, по которой Слава решил шататься в минус двадцать пять градусов по городу, не отвечать на звонки ни ему, ни сестре, и всё это вместо того, чтобы вернуться домой. Он хотел бы поверить, что это манипуляция, выражение крайней степени обиды, жертвой которой он сделал всех – даже своих родственников, но это было так на него не похоже, что ничуть не утешало.

Когда они добрались до кольцевой развязки возле «Заельцовской» Лев сдался. Он сказал, останавливая Юлю:

- Нет смысла никуда ехать.

- Почему?

- Потому что… потому что это огромный город, - жалостливо ответил Лев. – Он может быть где угодно! И одновременно может нигде не быть. Может… может, он где-то в лесу. Тут же дофига лесов. Вдруг он где-то там? Мы ни за что не найдём его в лесу. Может, его похитили, держат силой, закопали, съели, уб…

- Хватит! – прикрикнула на него Юля. – Ты что несешь?

Он беспомощно опустился на лавочку возле пустующей остановки и понял, что сейчас постыдно расплачется прямо при ней. В тот момент мысль о том, что это стыдно, была какой-то вялой, маячащей на фоне, а не передний план вылезли все остальные мысли: со Славой что-то случилось и он в этом виноват. Если бы не эта дурацкая перепалка… Он прокрутил её в голове от начала до конца: свои реплики, его реплики, и вздрогнул от ужасной догадки.

- Юля, всё хреново.

Она, перепугавшись, села рядом с ним.

- Что хреново?

- Уходя, он сказал: «Я пойду домой». Я точно помню. Домой. Не шататься по улицам, а домой. Значит, он не дошёл до дома.

Юля тут же врубила неубиваемый оптимизм:

- Может, он передумал?

- И куда пошел? Это было в полседьмого! – он почувствовал, как начинает погружаться в новые для себя эмоции – страх, смешанный с отчаянием. – Пять часов назад!

Юле перекинулось его отчаяние, как пламя перекидывается с ветки на ветку. Она поставила пятки на скамейку, обхватила себя коленями и сказала:

- Блин, я тогда… Я тогда не знаю! Я тоже переживаю!

Она заплакала первой и тогда Лев, с чистой совестью, заплакал вторым – по крайней мере, продержался дольше, чем девчонка.

- Последнее, что я ему сказал… что он нарисовал меня… как педика, - всхлипнул Лев, вытирая слёзы.

- А я ему… А я и не помню! – и Юля в голос разревелась, опустив лицо в варежки.

Как же ему хотелось сейчас забрать все свои гадкие слова обратно. Сказать ему, что он был не прав, что это гениальный рисунок, что его вообще никто никогда не рисовал, и для него этот подарок был ценнее всего на свете, и волосы золотистые ему понравились, и улыбка, как у дурачка, тоже, и пусть хоть вообще лицо ему губной помадой раскрасит – он будет только рад.

- Надо тогда в полицию идти, - снова подала голос Юля.

Он покачал головой:

- Рано. Не примут заявление.

- Бред какой! – разозлилась она. – А когда не рано? За пять часов его могли уже расчл…

- Хватит! – на этот раз пересказ отвратительных сценариев перебил сам Лев. – Давай расходиться по домам. Мы всё равно не понимаем, где искать.

Она согласилась. Он проводил Юлю до дома, они обменялись номерами телефонов у подъезда и договорились держать друг друга в курсе.

Возвращаясь домой, Лев воображал, в чём ему придется признаваться, если они пойдут в полицию. Он видел его последним. Они обязательно спросят, ругался ли он с кем-то накануне, и Лев ответит, что ругался – с ним, и ему придётся пересказать суть ссоры, и он будет пересказывать всё максимально точно, чтобы не запутывать следствие, и над ним, конечно, поржут, и на следующий день в местных новостях объявят о пропаже парня, который накануне поругался с… Как они его назовут? Любовником? Наверное, так. В общем, их выставят педиками, но он всё равно расскажет правду, лишь бы его быстрее нашли.

Ступив на порог дома, он устало выбрался из кроссовок (нажимая на пятки, лень было даже нагибаться), повесил на крючок куртку и только тогда заметил, что в спальне горит свет.

«Я выключал свет», - напомнил Лев сам себе, замедляя шаг.

Он рефлекторно сжал ключи в руке, как будто они могли ему чем-то помочь в случае такого наглого, неприкрытого ограбления. Но, сделав шаг в сторону, увидел, что в круглом кресле, по-турецки поджав ноги, сидит…

- Блять, какого хуя! – ключи с силой полетели на пол.

Слава подался вперед:

- Я тоже рад тебя видеть!

- Где ты был?! – Лев двумя большими шагами оказался в комнате.

- Это ты где был? – невозмутимо спросил Слава.

- Я искал тебя, мать твою!

- А мать мою ты зачем искал? – хихикнул Слава. – Она всегда дома!

Лев беспомощно сжал кулаки.

- Да ты… блин…

Он чувствовал себя невероятно злым и очень счастливым одновременно – не зная, какому чувству поддаться в первую очередь. Ему хотелось сообщить Славе, что он – самый любимый невероятный идиот, и что Лев очень рад, что он в порядке, но тем не менее сейчас его убьёт.

Подойдя ближе к креслу, он только тогда заметил, как Слава прижимает к виску белую ткань, в которую завернуто что-то твердое (лёд?). Он схватился за ткань, отводя её в сторону, и увидел кроваво-алую шишку на Славином лбу, сбоку, ближе к виску.

И злость, и радость тут же схлынули, уступая место тревоге и страху.

- Что случилось?

- Я не поладил с местными интеллигентами, - цыкнул Слава.

- С кем?

- С гопниками.

Лев тяжело выдохнул, чувствуя, что ночь будет долгой. Отправил Юле короткую СМС, что Слава у него, сходил в ванную, вымыл руки, вернулся с перекисью, спиртом и ватками. Подвинул в кресле Славу, вынуждая его сесть по-человечески, а не по-турецки, и пристроился рядом с ним, готовый начать осмотр повреждений.

- Рассказывай пока, - велел он. – По порядку.

- Ну, я обиделся на тебя и решил сходить на маникюр, чтобы себя утешить…

- Отличное начало, - хмыкнул Лев, заливая в рану перекись. – Ты что, ничем не обрабатывал?

Он поморщился:

- Ай, щипит!.. Нет… Кстати, тебе нравится? – он показал Льву растопыренные пальцы с блестящим гель-лаком кричаще-фиолетового цвета.

- Безумно, – сухо ответил Лев. – Местной интеллигенции тоже понравилось?

- Да, - довольно кивнул Слава. – Они подождали меня возле салона и попросили телефончик.

- Поэтому до тебя не дозвониться? – догадался Лев.

- Ага. Я продиктовал им свой номер.

- Ну а они что?

Лев начал обрабатывать кожу вокруг раны, и Слава снова зашипел.

- Ау!.. Они сказали, что я педик. Знакомая терминология?

- Ага.

- Еще и ногти покрасил, а это нехорошо.

- Ближе к делу, - попросил Лев. – Как ты получил по голове?

- Ботинком.

У него опустились руки. До этого ответа, видя шутливо-ироничный настрой Славы, он будто бы и сам заражался несерьёзным отношением к ситуации, но теперь, услышав про ботинок, он растерялся. Хотя что уж теряться… Очевидно, что не кулаком ему прилетело. Наверняка была шипованная подошва, как на берцах – она и оставила такой след на лбу.

- Они тебя избили? – вкрадчиво спросил Лев, чувствуя, как от злости проступают желваки на скулах.

Я их найду. Я их выслежу. Возьму с собой биту.

Слава задрал на себе футболку и показал лиловой синяк на правом боку.

- Избили. И телефон забрали.

Лев отставил на пол баночки с перекисью и спиртом, осторожно провёл пальцами по синяку. Слава болезненно поморщился.

- Уроды, - процедил Лев, убирая руку.

Он хотел вскочить, вытащить с антресолей тщательно спрятанную биту, сказать Славе: «Ты идёшь со мной. Ты мне их покажешь». Он хотел пойти туда, где всё это случилось, и ударить по ненавистным рожам, которых никогда не видел, но так ярко представлял – одутловатым, красным, примитивным.

Будто почувствовав этот порыв, Слава неожиданно схватил его за руку и, когда Лев повернулся к нему, очень тихо попросил: