Однажды, когда Яков, утомленный долгой дорогой на поезде и быстрым сексом, засыпал в его постели (в почти такой же комнате, как и в кампусе Беркли), Лев, осторожно водя подушечками пальцев по его коже на спине и плечах, спросил шепотом:
- Почему у нас нет ничего нормального?
Тогда, говоря о «нормальном», он впервые не имел в виду «гетеросексуального». Он хотел спросить о другом. О своих местах, о любимых фильмах, о песнях, которые играют в торговых центрах только для них, потому что именно под эту песню случилось что-то особенное, о доверительных разговорах по ночам, о том, как это – когда твоих родителей съели крокодилы, о том, как это – когда твоего отца съела война. Почему они ничего друг о друге не знают? Ничего, что действительно стоило бы знать.
Но Яков уже спал, и тогда Лев, отвернувшись к стене, обнял подушку, как он делал всегда, если засыпал один, а тогда подумал: это же всё равно, что спать одному, это же как в одной постели с незнакомцем.
Самое впечатляющее, что Лев увидел в Кастл-парке: парковка детских колясок. Он так и не сообразил, настоящая она или импровизированная: люди выстраивали коляски вдоль цветочных клумб и уходили, ничуть не обеспокоенные сохранностью имущества. Лев подумал, не стать ли ему Робином Гудом для бедных матерей-одиночек? Отнимать коляски у богачей и отдавать нуждающимся. Хотя, наверное, с такими идеями лучше идти в Диснейлэнд: вот где настоящие богачи Америки.
Он и сам не знал, почему выбрал Кастл-парк в качестве первой достопримечательности на своём туристическом маршруте. Может, потому что он был ближе всего к его общежитию, может, потому что на Диснейлэнд у него не было денег, а может, потому что на рекламном щите напротив Волмарта было написано, что Кастл-парк впечатлит как детей, так и взрослых. В любом случае, ему нужно было найти, чем себя занять, потому что Яков стал приезжать только в выходные дни, ссылаясь на загруженный рабочий график.
Кастл оказался обыкновенным парком аттракционов — ничем не лучше тех, что Лев видел в России. Вот, например, крутящаяся махина с качелями на цепочках была и в Петербурге, в парке Победы возле его дома, и среди ребят ходили легенды, что однажды эта махина так раскрутилась, что цепи не выдержали и сидение качелей оторвалось вместе с маленькой девочкой – они улетели куда-то за деревья и, ясное дело, девочка разбилась. Когда Лев рассказал эту легенду Пелагее, та восхитилась: «Правда что ли? Прикольно!», а когда повторил в очереди за билетами в Кастл-парке чья-то чернокожая мамаша попросила его уйти.
Американских (ну, или русских, как они там говорят) горок в парке не оказалось, и вообще он выглядел слишком детским: много ярких конструкций из лошадок и паровозиков, и слишком мало по-настоящему опасных сооружений, на которых можно убиться. Лев не хотел убиться всерьёз, но хотел почувствовать, что близок к этому.
В конце парка он нашёл тир: странное здание цвета хаки, больше похожее на склад боеприпасов, чем на тир в парке развлечений, и от этого оно выглядело ещё скучнее, чем всё остальное. Лев хотел пройти мимо, пока не наткнулся взглядом на объявление: «Ищем инструктора по стрельбе, оплата почасовая». Лев проскользнул внутрь (места оказалось мало – в трех шагах от двери стойка, с которой нужно стрелять, а дальше – мишени), и обратился к управляющему: - Какой инструктор вам нужен?
Управляющий – дядька-мексиканец лет за пятьдесят – смерил Льва недоверчивым, даже уничижительным взглядом:
- Ты точно не подойдёшь, пацан.
Лев нахмурился:
- Я умею стрелять.
- Да, как и каждый второй школьник.
- А что нужно, чтобы работать у вас? – не сдавался Лев.
- Быть старше двадцати одного. А я сомневаюсь, что ты старше, sprat.
Лев не понял, как тот его назвал. Килька? Рыбёшка? В смысле, он считает, что Лев похож на маленькую рыбку или что?
- Давайте я вам покажу, - предложил Лев.
- Что покажешь?
- Как стреляю.
- Если хочешь пострелять, плати два бакса, – мексиканец кивнул на табличку с ценником.
Лев, мысленно назвав его жлобом, покорно положил две долларовые купюры на стойку. Мексиканец начал готовить для него ружьё, но Лев сказал:
- Я сам.
Так делать было нельзя, не по инструкции, но управляющий передал ружьё Льву: «Значит, заинтересовался» - удовлетворенно подумал тот.
Это была легкая пневматическая винтовка, Лев раньше имел дело с похожими: когда они с отцом ходили в тир (в рамках подготовки к военной академии), тот обычно предлагал ему Байкал МР-512.
Лев надел наушники, ударил кулаком по стволу и разместил в магазине свинцовые пули. Вернув ствол на место, он перезарядил ружье, прицелился – мишенями выступали тряпичные человечки, набитые соломой, с рисованным жутковатым лицом – и каждому, поочередно, снёс голову.
В ожидании одобрения посмотрел на мексиканца.
Тот, хмыкнув, подготовил для него пистолет, похожий на Макарова, и показал на бумажные мишени-круги, прикрепленные к стене.
- В центр попадёшь?
Лев ощутил укол неуверенности: вспомнил, как пытался попасть в Москву дротиком, а в итоге улетел в Новосибирск. Обхватив рукоять ладонью, он вытянул руку вперед, вспоминая, чему учил отец: пистолет – это продолжение руки, это невидимая линия: глаз - целик - мушка – мишень. Может, не так сильно он хотел в Москву, раз не вспоминал об этом тогда? Но дротик – это и не оружие. В оружии больше опоры и меньше маневренности.
Он нажал на курок, с изумлением наблюдая, как пуля прокалывает бумагу ровно в центре мишени. В десятку. Мексиканец почтительно покивал.
- Кто тебя учил стрелять?
- Отец.
- Он военный?
- Ага.
- Где служит?
- Не здесь, в России.
- Так ты русский?
- Да.
Лев не понял, случилось ли дальнейшее благодаря тому, что он русский, или управляющий в принципе стал благосклонен, но он сказал:
- Я тебя беру. Неофициально. Никому не трепись, а если спрашивать будут, скажешь, что тебе 21.
Так он стал работать в Кастл-парке за пять долларов в час. Умение метко стрелять ему почти не пригождалось. В обязанности Льва входил простенький инструктаж: как правильно держать оружие, как целиться, как ноги ставить, ну и один выстрел для демонстрации. Все стрелковые особенности Лев объяснял, пользуясь багажом знаний, полученных от отца, а не от мексиканца – хотя тот и пытался делать вид, что в чём-то разбирается, на деле промахивался даже мимо ближайших мишеней.
Чаще всего приходили пострелять дети и подростки, и если со вторыми Лев более-менее ладил, то по количеству конфликтов с детьми он побил рекорды любого работника в этом парке.
Вот, например, приходил один чернокожий пацан, на вид – лет восемь, не больше. Лев ему подробно объяснил, как стрелять, подставил табуретку под ноги, чтобы он дотянулся до стойки, а когда мальчик взял ружьё, Лев заметил, что тот прижимает прицел прямо к глазу. Естественно он его остановил. Сказал: - Не прижимай.
Тот кивнул и опять то же самое. Лев опять сказал, уже подробней:
- Убери прицел подальше от глаза.
Тот снова кивнул, но не послушался. Тогда Лев монотонно объяснил:
- При выстреле происходит отдача, если так вжиматься глазом в прицел, при отдаче он его выбьет, глазное яблоко выпадет и будет болтаться на зрительном нерве, хочешь потом ходить как зомби?
Мальчик повернулся к нему, пару раз мигнул мокрыми глазами, пискнул: «Мама!» и, спрыгнув с табуретки, отбросил винтовку и убежал. «Ну и ладно, - подумал Лев. – Главное, что заплатил».
Мигель, управляющий, заходил в тир только в конце дня – подсчитывал выручку и расплачивался со Львом. Пока было лето, Лев работал с утра до вечера, до закрытия парка – всё равно больше нечем заняться. В последние часы Мигель любил поболтать о политике, президентах, холодной войне, как было хорошо в шестидесятых и «ненавижу, во что эти пидоры превратили Калифорнию». Он рассказал, что родился в Сан-Франциско, в семье мигрантов из Мексики, и его юношеские годы теперь вспоминаются как самые счастливые. Но потом, в семидесятых, в Сан-Франциско начали тянуться «грязные хиппи» и «пидоры», превратившие целый квартал в «царство разврата», и чем дольше им это спускали с рук, тем хуже и хуже становился город, и эта «пидорская символика», как болезнь, как сыпь по телу, начала расходиться по другим районам, и, в конце концов, где бы ты ни шёл, везде можно было увидеть их «сраные флаги» и рекламные плакаты.
