Я сглатываю кислую слюну.

— И что? Он уже большой ребенок, и о его будущем позаботятся.

Она слегка наклоняет голову.

— А что, если его новые опекуны выберут для него другое будущее?

— Какие новые опекуны?

Бейн постукивает пальцем по своему телефону.

— Ну, его семья, конечно.

— Я его семья, а ты…

В этот момент открывается дверь, и в комнату входит генеральный директор компании Gravely Power.

В последний раз, когда я видела Дона Грейвли, он не был для меня никем. Он был потным рукопожатием и полиэстеровым костюмом, и единственное, что я заметила в нем, это то, как он вздрагивал от меня. Я помню, как смотрела на него, но не из какой-то личной неприязни, а просто из солидарности с Бев и ее лунными мотыльками.

Теперь я смотрю на него, пытаясь собрать в его чертах что-то или кого-то знакомое. Но в этом человеке нет ничего от мамы, ничего от меня, кроме, может быть, глаз: серо-голубых, холодных.

Он придвигает к себе кресло и садится с измученным вздохом. Кажется, он даже не заметил меня.

— Послушай, Лиз, — лицо Бейн незаметно дрогнуло, — ты не можешь мне приказывать. Я занятой человек.

— Спасибо за ваше терпение, Мистер Грейвли. — Она улыбается ему; кажется, он не видит в этом злобы. — Я как раз разговаривала с вашей внучатой племянницей о ее будущем.

Впервые с тех пор, как он вошел в комнату, Грейвли смотрит мне в лицо. Он отшатывается всем телом, его голова втягивается в воротник. У меня возникает детское желание топнуть на него ногой, чтобы посмотреть, не упадет ли он со стула.

Он улыбается так, что я думаю о бродячей собаке, вылизывающей свои клыки.

— Девочка Делайла. Как дела?

Итак: все это правда. Этот человек — моя семья, моя история, мои корни, и все знали об этом, кроме меня. Горячий стыд захлестывает меня, ощущение, что весь город, должно быть, смеялся надо мной, как только я свернула за угол.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос прозвучал ровно.

— Бывало и лучше. — Я брякнула наручниками о спинку стула.

— А, ну да. — Дон Грейвли больше не смотрит на меня. — Мы, конечно, всегда хотели протянуть руку помощи, раз уж Делайла наконец пошла и сделала это. Мы — моя жена и дети — с удовольствием пригласим тебя как-нибудь в гости. Ты могла бы познакомиться с остальными членами семьи. Мы могли бы позаботиться о тебе. — Бейн слегка расширяет глаза и добавляет: — И с мальчиком, твоим братом. Вы же Грейвлисы, в конце концов.

В моей голове проносятся сцены — монтаж трясущихся домашних видео, которых никогда не было: мы с Джаспером едим сухую курицу в большом пригородном патио, сидя за столом напротив белокурых кузенов в фирменной одежде. Моя фотография в семейном альбоме, рядом с маминой. Подарок под рождественской елкой с моим именем на бирке, написанным красивым почерком: Опал Делайла Грейвли.

Такой обычный. Такой заманчивый. Это все, что я когда-либо хотела, список, который, как мне казалось, я давно сожгла: дом, имя, семья. Я знаю, что есть подвох, цена — знаю, что для таких, как я, ничего не бывает бесплатным, — но на минуту я не могу пошевелиться, не могу дышать, потому что хочу.

Бейн плавно вмешивается:

— После того, как все это закончится, конечно.

Я разжимаю зубы.

— Что?

Грейвли делает жест, указывающий на то, что в комнате есть мошки.

— Вся эта суета вокруг собственности Старлингов. Ты слышала о расширении завода? Так вот, все зависит от того, откроется ли новое месторождение угля. Представь себе, в Идене снова начнется настоящая добыча, впервые с тех пор, как мы похоронили Большого Джека. Мои геодезисты говорят, что на участке Старлингов есть хороший пласт. Мы владеем правами на добычу полезных ископаемых — всегда владели, с восемнадцати лет, — но Старлинги не хотят уступать. У этой Лиз, — он кивает на Элизабет Бейн, чье веко еще раз дернулось, — репутация человека, способного решать подобные проблемы.

Бейн холодно смотрит на меня, и я знаю, что если бы я объявила, что она на самом деле исследует вход в ад, она бы очень убедительно это отрицала.

— Так что мы все были бы благодарны, — заключает Грейвли, — очень благодарны, если бы ты могла ей помочь.

А вот и цена. По правде говоря, это не такая уж плохая сделка. Я отдаю им Старлинг Хаус — позволяю лапать старый особняк, который не мой и никогда им не будет, предаю одного храброго, глупого мальчика — и в обмен получаю все.

Дом, имя, семью.

При слове «семья» у меня в голове включается еще один монтаж, только уже не воображаемый. Я вижу Бев, тычущую пальцем в лицо констеблю Мэйхью; Шарлотту, просящую меня поехать с ней; Джаспера, притворяющегося спящим, чтобы я могла притвориться спящей. Пальто Артура, аккуратно сложенное на диване. Руки Артура, запутавшиеся в цикории и кружевах королевы Анны. Лицо Артура, обращенное к моему, в то время как маки склоняются вокруг нас.

Я наклоняю голову, изучая Дона Грейвли — моего двоюродного дедушку, наверное. Этого человека, который отводил взгляд, пока мы одиннадцать лет жили на лапше, и который продолжал бы отводить взгляд, если бы не его банковский счет и бизнес-планы. А почему бы и нет? У нас есть общая кровь, может быть, проклятие, но он никогда не оставался в городе достаточно долго, чтобы понять, каково это, когда поднимается туман. Нас ничто не связывает, кроме имени, о котором я даже не подозревала.

Глядя в эти глаза — осколки холодного известняка, — мне приходит в голову, что Старлинги, наверное, были правы. Единственное имя, которое стоит иметь, — это то, которое выбираешь сам.

Грейвли становится нетерпеливым, его челюсть работает, пальцы отбивают чечетку. Я улыбаюсь ему, и, судя по тому, как он вздрагивает, я думаю, что это, должно быть, моя настоящая улыбка, злая и кривая. Я наклоняюсь к нему через стол, плечи кричат в своих впадинах.

— Иди рыбачь, мудак.

Перемена происходит быстро: из Грейвли исчезает его добродушный вид старого доброго парня. Его руки становятся неподвижными, верхняя губа отслаивается от зубов.

— Боже, ты прямо как она. Леон баловал ее до смерти, давал ей все, что она хотела, но этого было недостаточно. — Для мамы этого никогда не было достаточно. Она была голодной, ненасытной, хотела все. Я всегда ненавидела ее за этот аппетит, хотя бы немного, но сейчас я чувствую странную симпатию. Оказывается, я тоже голодна.

Лицо Грейвли окрасилось в сиреневый цвет.

— Она пошла и залетела — настаивает на сохранении, отказывается выходить замуж, позорит фамилию Грейвли… — Его фразы обрываются, трещат под тяжестью двадцатишестилетней обиды. — И все равно, после стольких лет, после всего, что она сделала, Леон собирался отдать все это ей. Она не работала для этого, она не заслужила этого — я был тем, кто…

— Что ей отдать? — Мой голос холодный, не громкий. Нет причин, по которым он должен оставлять после себя звенящую тишину. Грейвли снова сморщился, став похожим на черепаху, а Бейн выглядит так, будто ей удалось удержаться от закатывания глаз только благодаря годам элитных тренировок.

Грейвли тяжело дышит, почти задыхается.

— Теперь это не имеет значения. Я сам сжег завещание, а твоя мама съехала в реку, не успев понять, что ее ждет.

— Она знала. — В этих словах чувствуется вкус правды. Вот увидишь, мама мне говорила. Она сказала Бев, что собирается все исправить, и я думаю, что она это имела в виду. Думаю, она собиралась согнуть этот свой упрямый хребет и потребовать наследство, которое предложил ее папа, и купить нам лучшее будущее.

Но мечты в Идене долго не живут. Туман поднялся высоко, колеса съехали с дороги, и к тому времени, когда констебль Мэйхью купил мне Хэппи Мил, мое будущее исчезло.

Украдено этим каменноглазым ублюдком.

Всплеск ярости поднимает меня на ноги.

— Ты…

— Хватит. — Голос Бейн холодный и немного скучающий. — Прошлое позади, и ты ничего не сможешь доказать, не так ли?

Я открываю рот, потом закрываю. Единственные доказательства, которые у меня были, — это номер моей мамы, написанный на квитанции мертвеца, и ее фотография в семейном фотоальбоме. Теперь это все пепел, дым и слухи.