Мне вдруг вспомнились ее волосы, запутавшиеся в пластиковых бусинах того ловца снов, в ту ночь, когда ее удача закончилась.

— Итак… — Джаспер принимает очевидное решение обойти стороной все мое странное дерьмо. — Что ты теперь будешь делать?

Убираться отсюда. Пока Бейн не начала действовать, пока Артур не открыл ворота Подземелья, пока туман не поднялся снова. А это значит — деньги. А это значит:

— Утром я пойду в Tractor Supply. Полагаю, что получу от Фрэнка свою старую работу.

Джаспер сглатывает, и все, что было, исчезает.

— Разве ты не уволилась без предупреждения и не показала ему средний палец, когда он спросил, где ты? Думаешь, он наймет тебя обратно?

Я улыбаюсь одной из своих наименее очаровательных улыбок, с острыми углами и зубами.

— Да. Думаю, наймет.

Так и есть. То есть первое, что он говорит, когда видит, как я вхожу в дверь, это «Нет», за которым вскоре следует «Ни в коем случае», а затем «Я позвоню констеблю Мэйхью и попрошу выкинуть тебя отсюда», но он приходит в себя. Мне достаточно упомянуть о своем знакомстве с законами о детском труде и о том, что он платил мне за более чем тридцать часов в неделю, пока я была несовершеннолетней. Его лицо окрашивается в розовый цвет, и он исчезает в подсобном помещении. Он возвращается с контрактом, зажатым в кулаке, и предупреждает меня, что в любом случае вызовет констебля Мэйхью, если я попробую еще раз «пошутить». Он заканчивает свое выступление восхитительной попыткой устрашающего взгляда, и я плачу ему любезностью, не смеясь ему в лицо. За эту весну я привыкла к монстрам более высокого класса.

Следующие две недели я провожу, устало собирая заново жизнь, которая была у меня до Старлинг Хауса, как выживший после урагана возвращается домой после того, как вода отступает. Я открываю ноутбук и отправляю документ 4.docx в корзину. Я заворачиваю Подземелье обратно в его саван из продуктовых пакетов и засовываю его глубоко под кровать, только на этот раз добавляю длинное шерстяное пальто. Все равно для него слишком жарко.

Я заряжаю телефон и звоню в Стоунвудскую Академию, чтобы подтвердить, что они получили мой последний платеж. Я спрашиваю о летних курсах и узнаю, что по какой-то причине плата за проживание и питание в два раза выше, чем в обычный семестр. Стипендиат деликатно предлагает рассмотреть возможность рассрочки. Я соглашаюсь, хотя не представляю, как буду вносить платежи. Затем стипендиат еще более деликатно предлагает Джасперу записаться на некредитные курсы в первый семестр.

— Они созданы для того, чтобы помочь таким студентам, как Джаспер, догнать своих сверстников.

— О, нет, у него отличные оценки.

— Я уверена, что это так! Ведь в Стоунвуд принимают только лучших. — Но она продолжает говорить, обводя вокруг пальца и намекая. Она упоминает о культурном шоке, о его происхождении и о том, как усердно они работают над тем, чтобы удержать в школе недопредставленные слои населения.

Я представляю себе тех мальчиков на лодке и перенасыщенное голубое небо за ними. Держу пари, никто из них никогда не проходил некредитные курсы; они были тем уроком, который Джаспер должен был выучить, тем он потратит следующие два года на изучение.

В конце концов мне удается, сквозь внезапно сжавшееся горло, произнести:

— Спасибо, мы это рассмотрим.

Я просматриваю свои пропущенные сообщения, включая шесть или семь от Бев, которая спрашивает, разговаривала ли я в последнее время с Шарлоттой, и сообщает, что гости в 9-й комнате оставили половину пиццы, если я хочу. Я не отвечаю.

Я блокирую номер Элизабет Бейн, не отвечая на ее последнее сообщение. Я стараюсь быстро пройтись по парковке мотеля. Я никогда не вижу ее, но иногда чувствую острый взгляд на затылке.

Я колеблюсь, прежде чем нажать кнопку Heathcliff, и в моей груди замирает надежда, или ненависть, или, может быть, просто голод, но его последнее сообщение было написано несколько недель назад. Спокойной ночи, Опал. Интересно, сидит ли он в этом большом пустом доме, ожидая туманной ночи? Интересно, спит ли он вообще? Интересно, увижу ли я его когда-нибудь снова.

Я иду на работу длинным путем. По крайней мере, уже не холодно: к концу мая воздух обдает затылок, а солнце приземляется как пощечина.

Я прохожу мимо белых крон жимолости и не задумываюсь, цветут ли они в Старлинг Хаусе. Я пинаю одуванчики на обочине дороги и не вижу фигур животных в бледных облаках семян. Я ем свой рамен с курицей пиканте в комнате отдыха и не помню теплого запаха супа, кипящего в чугунной кастрюле. Когда я вижу скворцов, я не пытаюсь разглядеть их фигуры в небе.

Только от снов я не могу избавиться, как от пятен, которые остаются даже после того, как отступают паводковые воды. Мои ночи полны темных коридоров и извилистых лестниц, комнат, которые я помню, а другие — нет. Иногда коридоры превращаются в пещеры, и я слишком поздно понимаю, что забрела в Подземелье, что туман сворачивается в шипы и черепа. Иногда дом остается просто домом, и я часами провожу пальцами по обоям в поисках того, кого никак не могу найти.

В любом случае я просыпаюсь с его именем во рту.

— Тебе бы выпить что-нибудь, — однажды утром Джаспер говорит. — Чтобы уснуть. — Его глаза внимательно смотрят на коробку с хлопьями.

— Да, может, и выпью. — Может, и выпью, если хочу, чтобы сны прекратились.

Моя жизнь и так стала намного тусклее без Старлинг Хауса. Я чувствую себя одной из тех девиц, которых украли феи, и, мигнув глазу, обнаружила, что ее шелковое платье состоит из паутины, а корона — всего лишь солома. Или, может быть, как один из Певенси¹⁰⁵, обычный ребенок, который когда-то был королем. Интересно, угаснет ли это чувство? Если память об одном-единственном сезоне будет погребена под грузом обычных лет, пока не станет просто историей, просто еще одной маленькой ложью. Научусь ли я довольствоваться тем, что есть, и забуду, что когда-то был настолько глуп, чтобы желать большего.

На следующий день я покупаю на заправке бутылку Benadryl¹⁰⁶. Он стоит у меня на подоконнике, нераспечатанный.

ДВАДЦАТЬ

Последняя неделя мая настолько жаркая, что мини-холодильник потеет, а подошвы моих ботинок прилипают к асфальту. Мы с Джаспером принимаем холодный душ перед сном и просыпаемся с коркой соли на воротниках рубашек. Доходит до того, что Джаспер грозится уйти жить к Логану, и я тащусь в кабинет, впервые с тех пор как захлопнула дверь перед ее носом.

Бев обмякла в кресле, коробчатый вентилятор направлен прямо ей в лицо, а ко лбу прижата холодная содовая. В ложбинке у ее горла собралась небольшая лужица пота.

— Так, так, так. Если это не Маленькая Мисс Холодное Плечо.

— Ты должна включить кондиционер, Бев. Это вопрос прав человека.

Бев утверждает, что я драматизирую, и, кроме того, ее дедушка не включал кондиционер до июня, и она тоже не будет.

— Твой дедушка не дожил до глобального потепления.

— Нет, благодаря Грейвли. — Между нами пробегает холодок. Если прищуриться, то можно увидеть, как в воздухе искрится иней. Бев ворчит: — Пришла почта.

Она бросает мне перевязанный резинкой рулон почты, и я поворачиваюсь на пятках, пролистывая объявления о страховании жизни и угрозы от сборщиков долгов. Там есть конверт кремового цвета, надписанный от руки чернилами, от которых у меня на короткое время останавливается дыхание, но это не его почерк. Он размашистый и женственный, а на обратной стороне стоит тисненая печать с надписью «Стоунвудская Академия» по краю.

Я в спешке разрываю его — неужели мой последний платеж затерялся на почте? Неужели Элизабет Бейн провернула что-то грязное, — но это всего лишь открытка с благодарностью, напечатанной на лицевой стороне изящным золотым шрифтом.