И они отправились в Атланту. Мы с Ронни остались дома с дедушкой и бабушкой Малоуни. Как дедушка и предсказывал, к четырем часам дня все замело снегом и полиция штата закрыла дороги. Отец позвонил и сказал, что они с мамой и бабушками останутся на ночь в гостинице.

Я была счастлива несказанно. Электричество отключили, едва стемнело. Мы поужинали сандвичами. Дедушка, укрывшись пледом, задремал в кресле, а бабушка зажгла две керосиновые лампы, поставила их на стол, потерла руки и лукаво спросила:

— А не сыграть ли нам разок в «Монополию»?

— Только не со мной, — ответила я. — Она — настоящая акула, — шепнула я Ронни.

Ронни отлично играл в «Монополию». Хопа с Эваном он обирал до нитки.

— А я сыграю, — ответил он с коварной улыбкой.

Бабушка с Ронни уселись за стол, разложив перед собой игровое поле, которому вскоре предстояло стать полем битвы. При свете керосиновых ламп их глаза отливали стальным блеском.

— Она никогда не проигрывает, — пробормотала я с дивана и тут же заснула.

Я проснулась рано утром, дрожа от холода. Огонь в камине погас, лампы потухли, в кресле храпел дедушка.

— Еще партию! — услышала я хриплый голос бабушки. — Ты выиграл четыре из пяти и должен дать мне отыграться.

Ронни, у которого глаза совсем слипались, с трудом ответил:

— Я так хочу спать, что фишек не различаю. Бросьте, миссис Дотти. Все равно вам у меня не выиграть.

— Ты же честный бизнесмен, Ронни Салливан. Не лишай меня последнего шанса. Вот мое предложение: если ты сыграешь еще раз, я снова все тебе объясню про высокодоходные облигации.

— Ладно, — пробормотал он, клюя носом.

Бабушка заставила его выпить две чашки кофе. Они играли, пока не проснулся дедушка и не надо было идти кормить скотину. После этого они продолжили игру.

Днем вернулись папа, мама и бабушки и застали Ронни спящим на полу, а бабушку Дотти — на диване. У обоих в руках были зажаты купюры из «Монополии».

Все мы были единодушны: тому, кто обыграл бабушку Дотти в «Монополию», суждено великое будущее.

Я решила, что мне тоже суждено великое будущее. Мне было мало славы корреспондента «Трилистника», еженедельника, издававшегося в Дандерри, и я готовилась покорить мир большой журналистики.

«Шлите нам рассказы о вашем городе!» — призывал один из маминых журналов, из тех, где учат делать заварной крем и маски для лида. Журнал предлагал за это пятьдесят долларов. Боже мой, пятьдесят долларов! Да у меня уйма рассказов!

Я тайком напечатала на машинке пять страниц через один интервал. Используя максимум прилагательных, которые я отыскивала в огромном переплетенном в кожу словаре, я поведала, как Ронни подстрелил оленя и расплатился с дядей Калли. Попутно я сообщила о том, как дедушка стрелял японских солдат, а папа застрелил моего обожаемого Герберта. Рассказ мой был о том, что в моем родном городе те, кому кого-то приходится подстрелить, очень по этому поводу переживают. И поэтому все мы — очень хорошие люди.

Редакция журнала находилась в Нью-Йорке. Я написала золотыми чернилами адрес и украдкой опустила конверт в почтовый ящик. Ответ не заставил себя ждать.

Уважаемая мисс/миссис Малоуни!

Вашей работе не хватает мастерства и отточенности стиля.

Из-за машинописи в один интервал и множества опечаток рассказ читать практически невозможно. Будучи по происхождению японкой, я сочла ваше сравнение японских солдат с быком оскорбительным. Желаю вам дальнейших успехов.

Джейн Такахаси, редактор

Это был жестокий удар. Я порвала рассказ на мелкие кусочки, а потом их сожгла. Ронни то ли учуял запах дыма, то ли почувствовал, как я несчастна. Он нашел меня за курятником. Лицо у меня опухло от слез.

— Что случилось, Птичка? — спросил он встревоженно.

— Ничего. Уходи. Я размышляю.

— Может, поразмышляешь вслух?

Я, не в силах сдержаться, всхлипнула еще пару раз, а потом все ему выложила.

— Ты написала обо мне? — спросил он.

— Ну да, только дала тебе другое имя.

— И какое же?

— Дирк Деблейн. — Он уставился на меня в изумлении. Я сникла. Мне это имя казалось таким романтичным. — Тебе оно не нравится, — грустно констатировала я.

— Нет, очень нравится. Про меня никто никогда не писал рассказов. — Он задумался. — А почему ты обо мне так написала?

— Потому что это... это романтично. — Щеки у меня пылали. — Мне скоро десять. Мама говорит, что я смогу встречаться с мальчиками, когда мне будет шестнадцать. Так что до нашего первого свидания тебе придется подождать шесть лет.

— Огромное спасибо, — сказал он сухо.

— Ноу тебя будет полно дел. Ты поступишь в колледж.

— Может быть. Насчет колледжа я еще не решил.

— Обязательно поступишь. А потом и я поступлю в колледж, и, когда я его закончу, мы с тобой отправимся путешествовать.

— Как скажешь, Птичка.

Я взглянула на него исподлобья.

— Наверное, нам тогда придется пожениться. Чтобы экономить на отелях.

— Я заработаю кучу денег, — сказал он серьезно и уверенно. Но в уголке его рта пряталась улыбка. — Мы сможем позволить себе снимать два номера. И нам не придется жениться.

— Я лично ничего не имею против. Если, конечно, ты не женишься на ком-то другом.

— Этого в планах нет.

— Так тебе не нужны подружки? — спросила я придирчиво.

— Остынь. В ближайшее время я не собираюсь ни' с кем встречаться.

— Слушай, не делай из меня дурочку. Я отлично вижу, как ты смотришь на девчонок, которые крутятся вокруг Хопа с Эваном. И как они на тебя смотрят. У них уже выросла грудь, а у меня нет. Вырастет еще, ты только подожди.

Ронни нахмурился.

— Ты... ты не девчонка. Ты — Клэр.

— А зачем ты на них пялишься?

— На них интересно смотреть. Только хлопот с ними слишком много.

— А со мной — никаких хлопот. И я тоже интересная.

— Это совсем другое. — Он взглянул на меня серьезно и добавил: — Только не говори никому, что я твой парень. Все совсем не так.

— А как?

Он смотрел на меня долго и пристально и наконец сказал:

— Ты — все хорошее, что я могу себе представить.

— Что? — В груди у меня стало тепло-тепло.

— Ты дала мне шанс. Шанс, которого у меня никогда не было, — сказал он. — Когда-нибудь люди будут прислушиваться к твоим словам. Тебе обязательно надо писать. Ты должна говорить за нас, за тех, кто не умеет ничего выразить словами.

В душе моей затеплилась робкая, трепетная надежда. Я уронила голову ему на плечо и снова всплакнула. Он обнял меня.

— К тому времени, как ты подрастешь, я постараюсь стать таким,как старина Дирк.

День рождения Ронни, а исполнялось ему пятнадцать лет, приходился на последний день марта. Раньше никто никогда не праздновал его дня рождения. Мама твердо решила, что на сей раз все будет иначе, и испекла огромный слоеный торт с глазурью, украшенный голубыми сахарными розочками и пятнадцатью голубыми свечками.

Когда я внесла в кухню торт с зажженными свечами и поставила на стол перед Ронни, на лице его появилось выражение, которого я раньше никогда не видела. Это было не просто удивление и благодарность, это было осознание чего-то, прежде неизвестного, того, что такое семья — люди, которые собираются за большим столом и радуются тому, что много лет назад ты появился на свет.

— Загадай желание и задуй свечи, — сказала мама.

— Пожелай, чтобы весна была дружной, — посоветовал дедушка.

— А летом чтобы дождей побольше, — подхватил отец.

— Она была хорошая, правда? — внезапно спросил Рон.

Все озадаченно молчали.

— Кто? — решилась спросить я.

— Моя... моя мама. Я хочу сказать, она ведь никого не обижала. И если бы все было по-другому, она бы стала настоящей леди, да?

Мама растерянно заморгала, дедушка с папой тоже смутились.