Ронни задумался. Засмеявшись, он бы уронил себя в глазах Малоуни.

— Похоже на правду, — сказал Ронни.

Зеленые ветви омелы остались только на самых верхушках, напоминая о давно прошедшем лете. Дедушка достал из рюкзака дробовик, и они с Ронни стали по очереди стрелять по веткам. Мы набрали полный мешок омелы, но одну веточку я оставила себе.

У меня был свой ритуал, который я исполняла каждый раз, когда мы собирали омелу.

— С кем мне целоваться? — спросила я.

Дедушка рассмеялся, наклонился ко мне, и я, держа омелу над его головой, поцеловала его в щеку, а он поцеловал меня. Потом я взглянула на Ронни: настала его очередь.

— Иди сюда.

Он замялся.

— Спорить бесполезно, — сказал дедушка со смехом. — Клэр это делает каждый год.

Ронни пригнулся. Рука моя, державшая омелу над его головой, дрожала. Я быстро чмокнула его в подбородок.

— А теперь ты меня, — велела я тоненьким голосом.

Он меня никогда раньше не целовал, и я не знала, решится ли сейчас.

Ронни взглянул на меня, наши взгляды на мгновение встретились, и он легонько коснулся губами моего лба.

Меня словно огнем обожгло, и захотелось взлететь.

— А теперь — за мной! — сказал дедушка.

Он провел нас через луг на гранитную площадку над обрывом. Перед нами лежали знакомые поля и пастбища, виднелся наш дом, а за ним — амбары и птичники.

— Хорошо здесь, — сказал Ронни хрипло. — Стоишь надо всем миром. Да, теперь я верю — это место волшебное.

У дедушки был свой ритуал. Он достал из нагрудного кармана свистульку и сыграл нам «Земную благодать», песню, которой когда-то его научил его дедушка.

Мелодия, нежная и тягучая, лилась над горами, и ветер нес ее дальше, в долину. У меня мурашки по спине побежали. «Блуждал во тьме, но дом обрел, был слеп я, но прозрел...» У Ронни сияли глаза, лицо светилось изумлением и восторгом.

Тогда, на вершине горы, он узнал волшебство, приобщился к традиции, которой ему так не хватало. С тех пор Даншинног стала нашим — его и моим — заветным местом.

Рождественским утром я всегда вставала первой и в пушистых розовых шлепанцах и ночной рубашке мчалась вниз. В доме стояла торжественная тишина — тишина ожидания. Я тихонько открывала дверь в гостиную и одна входила в рождественское царство.

Но на этот раз, спустившись вниз, я сначала отправилась к двери Ронни и стучала в нее, пока он наконец не открыл.

— Что случилось? — спросил он спросонья.

— Ничего. Рождество наступило. Пошли!

— Подожди, я оденусь.

— Нет-нет, в Рождество никто сразу не одевается. — Я смотрела на него в дверную щелку — мне было ужасно любопытно узнать, в какой пижаме он спит. На нем была серая фуфайка с растянутым горлом и застиранные серые кальсоны с дыркой на колене. — Ты замечательно выглядишь, — заверила я Ронни.— Ну, скорее, пока все не проснулись.

Он вышел в коридор, и я повела его в гостиную.

— А теперь — смотри! — Я потянула за медную ручку и распахнула дверь.

Мы ступили в Страну чудес.

У камина, в котором потрескивали поленья, стояла сверкающая огнями и блеском мишуры ель. Подарки в ярких обертках, положенные под елку простыми смертными, за ночь превратились в дары гномов. Из приемника лилась чудесная рождественская музыка.

Услышав за спиной взволнованное дыхание Ронни, я обернулась к нему. Лицо его светилось радостью.

— Никогда не думал, что когда-нибудь такое увижу. Разве что по телеку.

— Все-все настоящее, — сказала я гордо. — За то, что я проснулась первой, мне разрешается открыть один подарок до того, как все встали. Значит, и ты можешь открыть один из своих.

Он изумленно и недоверчиво посмотрел на меня:

— Мне тоже есть подарки?

— Ну конечно! — Я бросилась к елке и вытащила из груды подарков коробку, перевязанную золотой лентой. — Это от меня, — сказала я, протягивая ему коробку.

Он замер на мгновение, а потом присел на корточки и достал из-под елки маленькую зеленую коробочку.

— А это тебе от меня.

Мы обменялись подарками и уселись рядышком у камина.

— Ты первый открывай, — велела я.

Ронни очень осторожно, чтобы не порвать, развернул бумагу, открыл коробку и достал синий свитер, который я для него выбрала.

— И молью не изъеден, и пахнет новым, — сказал он, восхищенно рассматривая подарок. — Мне нравится.

Он натянул свитер прямо поверх фуфайки.

— Я хотела подарить тебе что-нибудь интересное, — объяснила я, — вроде охотничьего ножа. Но бабушка Дотти сказала, что тебе понравится это. — Я вздохнула. — А мне кажется, что одежду дарить скучно.

— У меня никогда не было новых вещей, Клэр. Свитер потрясающий! А теперь смотри свой подарок.

Я сняла обертку с крохотной коробочки и открыла крышку. Там был медальон на тоненькой золотой цепочке, настоящий ирландский трилистник размером с десятицентовую монетку.

— Ой! — Я, как сорока, обожала украшения. Мама умеряла мои аппетиты, иначе я бы все карманные деньги спускала на безделушки. — Какая красота!

Я надела медальон, прижала его к груди.

— Это самый лучший подарок в моей жизни! — Я взглянула на Ронни. Сердце мое бешено колотилось. — Я люблю тебя!

— Тс-с-с! — прошептал он и оглянулся по сторонам, словно боялся, что нас услышат. — Я-то знаю, о чем ты, но другие могут понять неправильно.

— А теперь — ты. Ну, скажи!

— По-моему, не стоит говорить это вслух.

— Тогда скажи, что это навсегда.

Он посмотрел мне в глаза и произнес тихо и торжественно:

— Это навсегда.

Перед самым Новым годом я услышала в коридоре повзрослевшие голоса братьев, Джоша и Брейди, приехавших домой на каникулы. Как мышь чует сыр, я почуяла какую-то тайну и, приоткрыв дверь своей комнаты, стала прислушиваться.

— Ты видел, какой у него был взгляд, когда отец сказал ему, что говорил с тетей Бесс и дядей Билли? Он был готов сорваться с места и удрать, пока отец не объяснил, зачем они оформляют эти бумаги.

— Да, паренек непрост.

— Мама говорит, что ради Клэр он пойдет на что угодно. И она права.

— А ты слышал, как его расписывают бабушки? Похоже, они все по нему с ума посходили.

— Смешно все это!

Ронни. Они говорят о Ронни. Я высунулась в коридор и строго спросила:

— Что происходит?

Джош и Брейди осторожно, по-взрослому, переглянулись. Я бросила на них уничтожающий взгляд и, едва не разрыдавшись, кинулась вниз по лестнице.

Мама с папой молча сидели за кухонным столом.

— Что с Ронни? — выпалила я.

Папа притянул меня к себе, усадил на колени.

— Мы сделали так, чтобы Ронни не надо было возвращаться в ложбину. Никогда.

— Значит, Ронни всегда сможет жить здесь?

— Это я и имел в виду, солнышко.

Я выбежала во двор. Ронни сидел на пригорке у ограды.

— Ты здесь навсегда! — радостно крикнула я, усаживаясь с ним рядом.

— Это здорово.

— Я люблю тебя, — сказала я, беря его за руку.

— И я тебя тоже люблю, — произнес он. — Только никому об этом не говори.

 Глава четвертая

В феврале состоялась знаменитая Большая игра в «Монополию», подтвердившая то, о чем я давно подозревала: когда речь заходила о земле и деньгах, Ронни становился непреклонен, как любой Малоуни или Делейни.

По телевизору метеорологи из Атланты в один голос уверяли, что погода ожидается теплая и никаких снежных бурь не будет, но дедушка Малоуни отказывался им верить.

— Заледенеете, как волосы в носу у эскимоса, — предупреждал он утром в субботу, наблюдая за тем, как мои родители усаживают прабабушку Алису и бабушку Элизабет в машину, чтобы везти их в Атланту. Туда приехала на гастроли Кэрол Чаннинг. Ради нее они готовы были отправиться в путь хоть на собачьих упряжках.

— Мы успеем вернуться, до того как завалит дороги, — пообещал отец. — Я скорее рискну замерзнуть в пути, чем сказать бабушкам, что не повезу их на Кэрол Чаннинг.