— Если он кому и доверяет, то только тебе, — сказал дедушка.

Когда на следующий день мы снова пришли к озеру, еды в коробке не было. Я этому ужасно обрадовалась и потом всегда вместе с едой оставляла Ронни длиннющие письма.

Целый месяц мы с дедушкой каждый день возили ему приготовленную бабушкой Дотти еду: ветчину, жареную курицу, запеканку и пироги.

— Не знаю уж, где парнишка прятался, — сказал мой отец, когда Большого Рона выпустили и Ронни вернулся в школу, — но, судя по его виду, жизнь на природе пошла ему на пользу. Похоже, он умеет о себе позаботиться.

— Да, сынок, ты прав, — согласился с ним дедушка.

На Рождество Женская ассоциация Дандерри устраивала рождественские гулянья. В субботу вечером сотни людей собирались на городской площади послушать церковный хор, поглазеть на парад в честь приезда Санта-Клауса и полюбоваться огромным наряженным кедром.

Мы, Малоуни и Делейни, пришли пораньше и стояли, сгрудившись дружной толпой. Вдруг я встретилась взглядом с Ронни.

В девять лет я была крепенькой невысокой девочкой, а он в свои четырнадцать — тощим долговязым мальчишкой. Он стоял у витрины магазинчика, в стороне от всех, и поеживался от холода. Я незаметно выбралась из скопища родичей и подошла к Ронни. Он посмотрел на меня чуть настороженно.

— Здорово, приятель! — поприветствовала его я, манерно растягивая слова.

Он стоял не шелохнувшись — так замирает кошка, выслеживающая воробья. Готова поклясться, он прикидывал, что будет, если он ответит на приветствие бойкой девчушки, у которой куча задир кузенов и общение с которой может доставить ему множество неприятностей —- как от ее заботливых родителей, так и от всех прочих добропорядочных Малоуни.

— Привет, птичка-невеличка! — наконец ответил он.

— Сам ты птичка!

— Ты похожа на рыжего эльфа.

— Еще вырасту.

— Знаешь, а ты ничего, — сказал он, глядя поверх меня.

— Ты тоже.

— И пишешь здорово.

Я просияла.

Начался парад. Его открывала ярко-красная пожарная машина, на крыше которой сидели пожарные и кидали в толпу конфеты. Прямо мне в голову угодил пакетик ирисок. Ронни поймал его и протянул мне.

— В тебя попало, — сказал он.

— А ты поймал, тебе пусть и достанется. А я вообще не люблю ириски.

Я соврала, потому что подумала: а вдруг это будет его единственный рождественский подарок. Он пожал плечами и сунул пакетик в нагрудный карман.

— Мне ничего не видно, — заныла я. — Может, мне на подоконник залезть?

— Свалишься.

— He-а. Я за тебя буду держаться. — Я оперлась о его руку и проворно взобралась на подоконник витрины. — Только стой смирно, тогда не свалюсь.

— Слушай, хватит! Давай слезай.

— Да не волнуйся ты. Я же сама это придумала.

В толпе зрителей я заметила маму, которая, оглядываясь по сторонам, явно искала меня. Наконец она увидела нас с Ронни. Она дернула за руку папу, и он тоже посмотрел на нас. Я им улыбнулась. Папа с мамой нахмурились, а потом отвернулись и стали смотреть парад.

— Ну вот, — приободрила я Ронни. — Никто не возражает.

— Ничего ты не понимаешь, — мрачно ответил он.

Мне казалось, что я понимаю все на свете, и я принялась ему что-то объяснять, но мимо нас как раз проходил школьный духовой оркестр, заглушивший мои слова.

— Знаешь что? — Я решила сменить тему. — Нарежь в ложбине остролиста и омелы и принеси моей маме — она украсит ими дом к Рождеству. А мама даст тебе коробку печенья.

— Ничего ты не понимаешь!

— Если ты еще раз это скажешь, я тебе все волосы выдеру!

Не успела я договорить, как по толпе пробежал возмущенный ропот. Кто-то крикнул:

— Да остановите же его!

К параду решил присоединиться Большой Рон.

Он ковылял по середине улицы — громадный, мрачный, в клетчатой рубахе и мешковатом комбинезоне. На губах его играла презрительная ухмылка. Размахивая бутылкой с пивом, он продирался сквозь отряд девочек-скаутов.

— На Сайту желаете посмотреть? — вопил он. — Щас штаны сниму — и целуйте его в обе щеки.

Он отшвырнул бутылку, угодившую в зад какой-то пугливой кобыле. Та рванула вперед, школьный оркестр бросился врассыпную, а моя кузина Астер грохнулась на свою трубу.

Папа и еще несколько мужчин устремились к Рону и схватили его. Он, вывернувшись, наотмашь ударил отца.

Я вопила от злости и страха и вдруг поняла, что стою на тротуаре, что Ронни снял меня с подоконника и поставил на землю, а самого его уже нет.

Он исчез — растворился в сумерках, а может, провалился сквозь землю — от стыда.

В Атланте и в газетах, и по телевизору рассказывали о рождественском параде в Дандерри. Ну как не посмеяться над чудаками из крохотного городка в горах? Все мы чувствовали себя словно оплеванными.

У папы был сломан нос. Большого Рона посадили на три месяца. Шериф Винс О’Брайен на сей раз был расторопнее и успел поймать Ронни до того, как тот смылся на озеро. Дядя Уильям подписал распоряжение суда, и Ронни отправили в детский приют. Тетя Бесс всем и каждому говорила о том, какая это радость, что на Рождество Ронни будет там, где за ним присмотрят и хорошо накормят. Меня от ее доброты просто тошнило.

Ронни в конце концов вернулся домой — одновременно с Большим Роном. Говорили, что Большой Рон почти все время проводит на Стафим-роуд у Дейзи Макклендон. Поэтому на следующую Пасху ни тетя Доки, ни мама туда не поехали, а корзинки с угощением отвезли дядя Берт и папа.

Не знаю, как провел Пасху Ронни. Хоп с Эваном, видевшие его в школе, говорили, что он стал совсем нелюдимым. Я пыталась уговорить Хопа передать от меня Ронни шоколадного зайца и записку, но Хоп сказал, что он моими причудами и так уже сыт по горло.

В сентябре я узнала, что любовь скупа на радости. Скорее получишь по зубам.

Наше семейство ходило почти на все школьные футбольные матчи, а на первую осеннюю игру — обязательно. Это был один из тех чудесных вечеров, теплых, почти летних, но уже напоенных ароматами осени, когда восходит огромная, круглая луна и заливает серебряным светом верхушки едва начавших желтеть деревьев.

Команда, как и группа поддержки, наполовину состояла из Малоуни, Делейни и прочих наших родственников вроде О’Брайенов.

— Стану старшеклассницей — обязательно пойду в группу поддержки, — мечтательно сказала Ребекка.

— И я, — подхватила Вайолет.

— А я не хочу. Неинтересно, — сказала я.

Группу поддержки муштровали, как курсантов военной академии. Никаких импровизаций, иначе выгонят без разговоров.

— Я тоже не пойду в группу поддержки, — заявила Тула Тобблер. — Я буду менеджером Элвина. Он обязательно прославится и разбогатеет.

Мы с сомнением посмотрели на Тулу. Крохотная, словно эльф, с шоколадной кожей и иссиня-черными кудрявыми волосами, плотно, как шапочка, облегавшими изящную головку. Ну какой из нее менеджер?

Стадион взорвался восторженными криками, грянул оркестр, мы обернулись и увидели, как высоченный длинноногий нападающий выбил мяч из центра поля.

Элвин Тобблер, брат Тулы, был лучшим из всех футболистов, белых и черных, когда-либо гонявших мяч на стадионе Дандерри.

— Видали? — гордо сказала Тула. — Элвина обязательно возьмут сначала в университетскую команду, а потом и в профессиональную.

Мы все торжественно кивнули и помчались туда, где неподалеку от закругления беговой дорожки торговал яблоками в сиропе дедушка Тулы и Элвина.

Босс Тобблер был у нас яблочным королем. На холмах за городом у него были огромные сады, и осенью все Тобблеры округи работали на него — собирали и продавали урожай.

Его действительно звали Боссом.. Они с дедушкой Джозефом дружили с детства — вместе охотились, вместе рыбачили. Оба терпеть не могли глупость и злобу и были милейшими людьми из всех, кого мне доводилось встречать. Дедушка звал его просто Боссом, а все остальные — мистером Тобблером.