– Отрадно, что вместо следования заветам Господа в роли кардинала синьор Борджиа встал на защиту всей колыбели Святой Церкви… – только и могла произнести я.

– Всё верно, милая, – слегка кивнул отец. – Но чины и звания не показатель добродетели. Можешь ли ты ещё что-нибудь вспомнить о синьоре?

– Мне не представилось чести разговаривать с ним, а судить по сплетням и размытым слухам не в моих правилах, – заметила я, подавляя растущее недоумение. – Но, судя по всему, синьор Борджиа обладает целеустремлённостью и крепким нравом, раз в столь юном возрасте добился таких высот.

Впервые за наш загадочный разговор выражение лица папы сделалось мягче и приветливее; он позволил себе опустить плечи, и руки его расслабленно повисли вдоль тела, после чего левая упёрлась о край рабочего стола.

– Похвально, что у тебя нет никаких злоречивых предубеждений на его счёт, поскольку вскоре тебе представится возможность сложить более полное впечатление о нём.

– Что вы имеете в виду, padre? – удивлённо оглядела я лицо родителя. – Нас вновь пригласили на какой-то праздник?

– Почти…

Словно с трудом оторвав ноги от пола, он приблизился, пугая меня своей нерешительностью и страхом, мелькающим в его карих, уставших от неизвестной тяготы глазах.

– Розалия, – обратился он, вскоре грузно усевшись в кресло, стоящее напротив, – от синьора Борджиа с час назад прибыл гонец с целью узнать, согласен ли я, чтобы ты стала его супругой. Его Святейшество изъявил волю скрепить браком союз наших семей, заранее благословив его…

– Но… Отец… Я… я… – запинаясь начала я. – Простите меня за дерзость, но надеюсь, вы ответили, что решительно отказываетесь от предложения Борджиа!

Это… Это просто немыслимо! Предложение противоречило всем принципам, в которых мы с отцом жили и придерживались: идти против чувств и на поводу жестоких условностей.

В бессмысленных попытках я ловила взгляд родителя, но тот словно избегал меня, впав внезапно в лихорадку: на его круглом лбу проступили капельки пота, а глаза забегали по комнате, словно он искал место, где можно поскорее скрыться.

– Напротив, дочка, – промолвил наконец он, – я согласился.

С видом истинного защитника сирых и убогих я стал постоянно наведываться к жемчужине своей коллекции – красавице Империи. С последней нашей встречи она стала вести жизнь, полную удовольствий и развлечений. Благодаря моему покровительству у нового дома красавицы, подаренного мною больше из великодушия, стали выстраиваться очереди из мужей самого высокого происхождения, готовых щедро осыпать её драгоценными камнями и золотом. Она была поистине роскошной женщиной, обладающей недюжим даром: при должной обстановке и наличии вкуснейшего вина Империя помыкала мужчинами, словно ни на что не годными овечьими стадами. А взбалмошный характер и весёлый нрав быстро дали осознание, сколь высокую цену пришлось бы заплатить любому, возжелавшему её.

В один из вечеров я так увлёкся, проводя время с этой куртизанкой, что не заметил наступления ночи. Покинув уютное пристанище, неспешным шагом я пошёл домой более длинным путём, чтобы насладиться красотами тёплой ночи. Ни единого ама не жалел я, что затянувшееся пребывание на Земле привело меня в сей прекрасный город, навевающий приятное чувство вседозволенности. Рим – он словно провидение для всякого, даже искушённого путника – сражает наповал и утягивает на самое дно развращённого болота.

Я не заметил, как ноги сами привели меня на самую неоднозначную улицу… Виа Ректа – оплот грехопадения и святости. Место, где у плотно закрытых дверей спали попрошайки, а с другой стороны, спотыкаясь о ступеньки, лениво бродили немногочисленные прохожие – захмелевшие и весёлые.

Неожиданно внимание моё привлекла женская фигура, суетливо спускающаяся по лестнице в сторону церкви Санта-Мария-делла-Паче. Девушка будто не замечала горестно-весёлой обстановки, идя строго вперёд, уперев взор на дорогу. Широкая юбка изысканного голубого платья, ниспадающего волнами до пола, вздымалась в такт семенящему шагу, а короткие рукава в виде буфов переливались в лунном свете дорогим атласом. Даже на достаточно далёком расстоянии я сумел уловить себя на мысли: где-то я уже имел возможность лицезреть сию знатную синьорину.

Удивительно! Обыкновенно богато разодетые девицы не разгуливают по городу в столь поздний час. Притягательное любопытство в мгновение ока взяло верх, и я медленно, не привлекая внимания горожан, последовал за ней до тех пор, пока силуэт не скрылся за дверьми церкви с противно скрипящими петлями, а после, без промедлений, решившись провести забавное плутовство, по щелчку пальцев переместился внутрь, прячась в тени бокового нефа. Таинственная незнакомка встала недалеко от входа, ожидая прихода священника, – кажется, он находился в служебных комнатах и не догадывался о её прибытии.

Хм, отличная возможность оказаться в роли направляющего на путь «истинный». Упустить эту возможность, лишиться шанса на потеху было бы сродни преступлению.

Я невольно улыбнулся и, незаметно проскользнув мимо, ловко прячась там, куда не добирался свет редких свечей, оказался в исповедальне. Специально воссоздал шорохи, дабы привлечь её внимание и внушить ложное впечатление, что служитель церкви ждёт не дождётся своей очередной паствы.

Через краткое мгновение девушка решительно отперла хлипкую дверцу и шагнула внутрь. Сквозь решётчатую перегородку я уловил едва сдерживаемые всхлипы, прерываемые тяжёлым дыханием, но узреть лица не сумел: лишь силуэт с поникшими плечами.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen![7]

Голос её пронзил густой воздух, овеянный запахом пчелиного воска и какого-то аромата, что я ещё не успел различить…

Девушка говорила тихо и мелодично, несмотря на печальное состояние, и только по её римскому говору безо всяких чуждых акцентов я верно утвердился, что она принадлежала к обществу, не лишённому достатка.

Дабы не выдать себя одномоментно и не поселить в ней сомнений, я подыграл, твердя слова, что много раз встречал в прочитанных мною книгах:

– Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди… К слову, дитя моё, как давно ты исповедовалась?

Я придвинулся ближе, попытавшись сквозь перегородку разглядеть лицо. Но упрямица была пристыжена и, не поднимая головы, слегка дрожала от нервного возбуждения.

– Отец мой, привычно я исповедуюсь каждое воскресенье. Так и в этот раз… – прожурчал её голос и смолк на краткий миг. – Но сегодня я просто не знала, куда податься…

Хотелось от чистого сердца рассмеяться столь благочестивому усердию, но я вовремя остановился, не забывая об отведённой роли:

– Прошло совсем немного времени… Какая же беда привела тебя в столь поздний час?

Мой вопрос побудил её поднять взор на перегородку, и передо мной открылся образ… Я поймал неуверенный взгляд и уловил себя на мысли, что моё чутьё вновь не ошиблось…

Это была она. Девушка, покупавшая платочек сегодня утром.

Да-да, это была именно она – златокудрая девица, чьи пряди отливали накалённой медью при свете свечей, с белоснежной кожей и большими синими глазами, но в сей момент потемневшими, будто морская бездна. Чёткое обрамление губ, напоминающее охотничий лук богини Дианы[8], и ровный нос, имеющий яркую деталь – высокую переносицу, подчёркивающую богатую родословную.

Несомненно, эту девушку можно было назвать примером чистейшей красоты. Только сейчас вся её прелесть сникла – спряталась, свернувшись, будто цветок в бутон, учуяв приближение ночи. Утром она выглядела куда более воодушевлённой… Шла по Виа Ректа, созерцательно рассматривая каждого прохожего, светясь полнотою жизни. Из-за сильной перемены мне стало вдвойне заманчивей узнать, что же такого приключилось, ибо на меня смотрели глаза, полные глубокой печали и отчаяния.