И профессор Лейтем, снова побросав вещи на одну кровать (кое-что при этом упало на пол), залез на другую. Дважды пробормотав напоследок: «Пятьдесят восьмой», он заснул сном хорошо поужинавшего человека. Ни за что на свете не рискнули бы мы предположить, что профессор Лейтем подгулял, поддал, был навеселе или же под мухой, равно как и усомниться в том, что он был трезв, как овеваемое морским воздухом стеклышко.
Посему можно счесть удивительным тот факт, что покой профессора тревожили навязчивые сны. Еще более удивительно, что во всех этих снах так или иначе участвовала вторая кровать. Ему снилось, что на ней кто-то лежит; что его разбудил звук… скажем так, чересчур шумного дыхания. И звук этот доносился со второй кровати. Чиркнув спичкой, профессор зажег стоявшую в изголовье свечу. Фитиль с шипением загорелся, и Лейтем увидел, что сложенные ранее на вторую кровать вещи исчезли. Зато в середине ее возвышалась настоящая гора. Там кто-то лежал! Но кому, черт побери, хватило наглости… Уж он скажет утром пару ласковых слов хозяину отеля!
Потом профессору привиделось, что он осторожно выбрался из собственной постели, выругался про себя, наступив босой ногой на запонку от сорочки, которую уронил на пол какой-то болван, и приблизился ко второй кровати, чтобы посмотреть на незваного гостя. Он уже успел заметить, что это преуродливейший рыжеволосый малый, судя по цвету его носа склонный к возлияниям.
Вероятно, какой-нибудь пьяный гуляка припозднился и перепутал комнату. Уж Лейтем ему растолкует, что к чему.
Он поднес свечу к кровати, откинул одеяло, чтобы получше разглядеть лицо незнакомца, – и перед ним предстал не кто иной, как он сам! Он схватил самого себя за плечо и потряс. Он сам проснулся и заехал самому себе в глаз. Последовала грандиозная потасовка. Он сам спрыгнул с кровати и сбил себя с ног, но сумел подняться и подставил самому себе подножку, а потом ухватил самого себя за шею. Он сам высвободился, и тут уж стало очевидно, что оба пребывают в весьма скверном расположении духа. Соперники опять обменялись ударами, в результате чего оба серьезно пострадали, но в конце концов ему удалось сбить себя с ног. Он упал с грохотом, от которого, казалось, содрогнулся весь мир и… пробудился профессор Лейтем.
Профессор был крайне рассержен. Он обыкновенно спал крепко, и сновидения редко его беспокоили. Он зажег свечу, чтобы посмотреть на часы, и заметил, что все вещи, которые он накануне побросал на вторую кровать, валяются на полу. Это уже переходило всякие границы. На этот раз виновата была явно не горничная. Возможно ли, что вечером, когда профессор швырял их на кровать, он слегка промазал? Эта мысль не слишком понравилась человеку, который строго придерживался принципа трезвости.
Как бы то ни было, оставлять вещи на полу не годилось, и потому профессор поднялся, снова положил их на вторую кровать, потом забрался в свою постель и проспал до утра. Ему опять что-то снилось, и в снах этих опять фигурировала вторая кровать, которой, похоже, самой судьбой было предначертано лишить его ночного покоя.
Когда профессор проснулся поутру, взгляд его немедля упал на злосчастную кровать, и увиденное заставило его протереть глаза и спросить себя, не сон ли это. Вещи, которые он ночью положил туда, снова оказались разбросаны по полу. Но мало того: было совершенно ясно, что на кровати недавно спали! Одеяло было откинуто, точно кто-то только что поднялся, на матрасе и подушке виднелись углубления, как будто оставленные чьей-то головой и туловищем.
Однако этого просто не могло быть. Профессор Лейтем проследовал к двери и удостоверился, что она заперта, – он сам запер ее минувшим вечером. Никто не мог войти в комнату. Кто же тогда спал на второй кровати? Весьма неприятный вопрос.
Существовало лишь три возможных объяснения. Первое: профессор Лейтем поднялся во сне и перелег на вторую кровать. Но в таком случае выходило, что потом он вернулся обратно, – ведь проснулся-то Лейтем в своей постели. Ходить во сне профессор обыкновения не имел, потому объяснение выглядело неправдоподобно. Или же кто-то сбросил вещи и откинул одеяло, но на кровати не спал. Но кто же это был? Получалось, что сделать это мог лишь сам профессор, а значит, и это объяснение не годилось. Существовала и третья версия: ночью на второй кровати действительно лежал кто-то, но не профессор, и этот кто-то успел удалиться, пока постоялец номера еще спал. Значит, незнакомец мог попадать в запертые комнаты и выходить оттуда, не оставляя ни малейшего следа. То было крайне скверное предположение, и профессор Лейтем не стал на нем задерживаться. Как мы уже заметили, в призраков он не верил – да и кто хоть раз слыхал о призраке, который спит на кровати и вообще где бы то ни было?
Профессор ломал голову над загадкой, и чем больше он думал, тем меньше ему все это нравилось. Тайны никогда не были ему по душе, и он не хотел иметь с ними ничего общего. Поэтому он выкинул ночное происшествие из головы, твердо решив воздержаться за ужином от портвейна пятьдесят восьмого года, и спустился к завтраку. По пути ему попалась горничная, но выяснилось, что она ничего не убирала с кровати в его номере.
После завтрака профессор поднялся к себе, чтобы захватить книгу, которую он намеревался почитать на свежем воздухе. Он уже стоял перед самой дверью, когда изнутри донесся чей-то голос.
Профессор Лейтем застыл и прислушался. Да, в комнате совершенно определенно кто-то находился, и этот кто-то пребывал не в духе. Слов различить было нельзя, но голос звучал весьма неприветливо. А самое странное, что этот голос точь-в-точь походил на его собственный – Лейтем однажды слышал его в записи на граммофоне!
Кем бы ни был непрошеный гость, находиться в номере профессора он не имел никакого права, и Лейтем вошел, твердо намереваясь напрямик сообщить ему об этом. Когда он открыл дверь, гнев на его лице тотчас сменился удивлением. Комната была пуста. Но сомневаться не приходилось: кто-то побывал в ней совсем недавно. Книгу, за которой явился профессор, зашвырнули прямо в камин! И не только книгу – еще и его любимый портсигар!
Но ведь дверь была заперта – он собственноручно ее отпер. Никто не мог войти в номер, кроме горничной, у которой имелся универсальный ключ, подходивший к любому замку. Когда профессор навел справки, выяснилось, что все то время, пока он завтракал, горничная занималась уборкой комнат в другой части отеля. Не исключено, конечно, что какой-то воришка обзавелся отмычкой и отпер дверь, но из номера ничего не пропало. Все вещи были на своих местах, кроме книги и портсигара, очутившихся в камине. Кроме того, профессор сам слышал голос незваного гостя как раз перед тем, как войти внутрь.
Профессор позвал хозяина отеля. Тот с терпеливой улыбкой выслушал постояльца и предложил весьма простое объяснение, которое, однако, Лейтема не убедило.
– Уважаемый сэр, – сказал он, – в старинных домах вроде этого, где имеется множество укромных уголков и сообщающихся друг с другом коридоров, разного рода звуки переносятся на дальние расстояния и перемешиваются, так что можно услышать в одной части здания отголосок или эхо чьей-нибудь беседы, которая ведется в другой его части. Если бы мы обращали внимание на все те приглушенные звуки, что слышатся здесь тихой ночью, нам пришлось бы поверить, будто чуть ли не в каждой комнате обитает призрак. Несомненно, так и зародились все те глупые россказни о нашем отеле, которые попали в местный путеводитель. Мы просто не обращаем на это внимания.
Однако это не объясняло, как вещи профессора попали со второй кровати на пол, кто измял на ней одеяло и простыни, кто швырнул в камин книгу и портсигар. Посему услышанное не слишком удовлетворило постояльца. Он пожал плечами, взял свою книгу и отправился на прогулку. А потом случилось еще одно престранное происшествие.
Проходя мимо фотографического салона, профессор Лейтем с изумлением увидел в витрине превосходный портрет самого себя! Никогда прежде он не бывал в этом салоне, да и вообще ни разу в жизни не фотографировался в шляпе (а на этом снимке он был запечатлен именно в ней) и потому сильно удивился. Профессор зашел внутрь и спросил:
