На это Эдвард дал в высшей степени необычный ответ:

– Если отец и не явится сам, он пришлет гонца.

Эрнест согласился с братом:

– Все это время он готовился к сегодняшнему дню. Мы оба поняли это давным-давно – по тем странностям, что творятся вокруг, по нашим снам, по дурным приметам разного рода и по приливам страха, который вновь и вновь наплывает неизвестно откуда, особенно в последнее время. Не так ли, Эдвард?

Тот, содрогнувшись, поддакнул.

– В последнее время отец обрушился на нас с новой силой, – подтвердил он. – Нынче вечером он нанесет очередной удар по нашим жизням, умам или душам.

– Не исключено, что яркие личности могут оставлять после себя силы, которые продолжают действовать, – осторожно заметил мистер Кертис, а братья чуть ли не хором ответили:

– Именно это мы и чувствуем. Хотя ничего серьезного пока не случилось и прошло уже много лет с тех пор, как…

Так говорили обо всем этом близнецы. Они были глубоко убеждены в истинности своих слов, и это пробудило в их старом друге чувство долга. Он решился на эксперимент, будучи уверен, что тот себя оправдает и юноши исцелятся от своей навязчивой идеи. Никто из домочадцев ничего об этом не знал: план разрабатывался тайком от лишних ушей.

В библиотеке – самой тихой комнате в доме – были зашторенные полукруглые окна с выступом, толстые ковры и массивные двери. Вдоль стен тянулись ряды книг, а в просторном открытом камине из кирпича, потрескивая, пылали поленья – осенний вечер выдался прохладным. Подле камина и собрались все трое: священник негромко читал вслух из Книги Иова, а Эдвард и Эрнест, облаченные в смокинги, внимали ему, сидя в глубоких кожаных креслах. Темноволосые, с бледными лицами, одинаковые, как две горошины, братья походили на кембриджских студентов последнего курса, коими, собственно, они и являлись. Лампа с абажуром, стоявшая за спиной священника, оставляла большую часть комнаты в тени. Голос чтеца звучал ровно, даже монотонно, и все же в нем ощущалась какая-то подспудная тревога; и хотя глаза мистера Кертиса почти не отрывались от страниц, он подмечал каждое движение юношей и каждую перемену в выражении их лиц. Он старался навеять на них скуку и вместе с тем ничего не упустить, с таким расчетом, чтобы не быть застигнутым врасплох, а увидеть все, что, паче чаяния, станет происходить, с самого начала. В таком мнимом спокойствии текли минуты; миновало одиннадцать часов, стремительно приближалась полночь.

Рассказ мистера Кертиса об этом горестном и жутком случае содержит нечто оригинальное: то, что свершилось далее, свершилось без малейшего предупреждения или вступления. Не было никаких постепенно нараставших зловещих предчувствий, никакого странного сквозняка, убывания тепла или света, никакого дребезжания окон или таинственного стука мебели. Ужас в своих черных одеждах обрушился на сцену внезапно, безо всякой подготовки.

Священник читал уже довольно долгое время, и порой то один, то другой из близнецов (как правило, это был Эрнест) вставлял свои замечания, тем самым давая понять, что уже не испытывает страха. По мере того как до означенного часа оставалось все меньше и ничего не происходило, юноши чувствовали себя все более непринужденно. Эдвард даже начал клевать носом и в конце концов за несколько минут до полуночи провалился в сон. Эрнест, позевывая, растянулся в большом кресле.

– Ничего не случится, – произнес он, заполняя возникшую паузу. – Ваше благотворное влияние предотвратило беду. – Теперь он даже смог рассмеяться. – Какими же суеверными ослами мы были, не правда ли, сэр?..

Кертис, отложив Библию, пристально посмотрел на него в свете лампы. Ибо в этот самый момент, не успел еще Эрнест договорить, произошла резкая и жуткая перемена, столь молниеносная, что священник, как ни готовился, был застигнут врасплох и ни о чем не успел подумать. Согласно его рассказу, в библиотеке, где и без того было тихо, разверзлась абсолютная, глухая тишина – тишина столь глубокая, что в сравнении с нею прежнее безмолвие показалось шумом; и из этой всепоглощающей тишины в пространство комнаты проникло Нечто – живое, омерзительное, тусклое, неподвижное, ужасающее. Как будто огромные моторы, запущенные на полной скорости и под предельным давлением, но притом слишком искусные и быстрые, чтобы можно было уловить их работу, явились из пустоты и обрушили на них свою мощь. «Это напомнило мне, – говаривал позднее священник, – паровые турбины “Мавритании”, зажатые в ореховую скорлупу, однако ничуть не терявшие заложенной в них неслыханной силы».

– Не правда ли, сэр? – повторил Эрнест, все еще смеясь.

И Кертис, ничего не ответив вслух, услышал истинный ответ в собственном сердце: «Потому что все уже случилось – именно то, чего вы боялись».

И тем не менее, к величайшему изумлению священника, Эрнест все еще ничего не замечал – ничего!

– Смотрите, – добавил он. – Эдди спит как сурок. Должно быть, ваше чтение подействовало на него как снотворное, сэр! – И юноша опять засмеялся – беспечно, даже глуповато. Но теперь его смех звучал неприятно, поскольку священнику стало ясно, что сон старшего из близнецов был либо притворным, либо неестественным.

И покуда Эрнест продолжал беззаботно болтать, чудовищные механизмы продолжали работать, посылая разрушительные импульсы ему и его старшему брату, концентрируя всю свою могучую энергию в точках, незаметных как внушение и тонких как мысль. Вторжение затронуло все – даже обстановка комнаты донельзя исказилась: каждый предмет интерьера сбросил вдруг повседневное обличье и обнажил крошечное, гадкое сердце тьмы. Это была воистину ошеломительная и отталкивающая метаморфоза. Книги, кресла, картины – все утратило привычный благообразный вид и с беззвучным глумливым смехом выставило напоказ свое почерневшее, гнилое нутро. Так, по крайней мере, описывал священник все то, что происходило тогда перед его глазами… А Эрнест, зевая, беспечно и дурашливо болтал без умолку, по-прежнему оставаясь слеп к тому, что творилось вокруг!

На эту разительную перемену ушло не более десяти секунд; и, пока она совершалась, в памяти священника молнией вспыхнули слова Эдварда: «Если отец и не явится сам, он пришлет гонца». И Кертис понял, что мертвец сделал и то, и другое – прислал гонца и явился сам. В жестоком уме, освободившемся от приступов помешательства, которые одолевали его бренную оболочку, все еще жила застарелая неукротимая ненависть – и именно она руководила теперь незримой смертельной атакой. Тихая уединенная комната была залита этой ненавистью снизу доверху. По признанию священника, ужас от того, что разворачивалось перед ним, казалось, сдирал кожу с его спины… И, меж тем как Эрнест ничего не замечал, Эдвард мирно спал!.. Охваченный желанием помочь или спасти, но сознававший, что он один против целого легиона, священник вознес немую молитву своему Божеству. И в этот момент ожили часы на стене, загудев перед тем, как издать двенадцать ударов.

– Ну вот! Уже полночь – и, как видите, все в порядке! – воскликнул Эрнест, однако его речь почему-то звучала тише и глуше, чем раньше. – Все это – чертов вздор, не более! – произнес он еще менее отчетливо. – Пойду принесу виски и содовую из залы. – Он выглядел как человек, только что освободившийся от колоссального бремени. Но что-то в нем изменилось. Это читалось во всем – в манере говорить и держаться, в жестах, в походке, которой он направился к двери по толстому ковру. Юноша казался менее реальным, менее живым, он как будто скукожился, голос его утратил привычный тембр и богатство обертонов, а наружность сделалась крайне отталкивающей. Вся его личность если не иссохла, то определенно была тронута какой-то порчей. Каким-то непостижимым и страшным образом он шел на убыль…

Часы все еще гудели, готовясь к бою. Слышалось тихое позвякивание поднимавшейся цепи. Затем молот издал первый из дюжины ударов, возвещающих о наступлении полуночи.

– Я ухожу… – Эрнест слабо рассмеялся, стоя у двери. – Все это было чистой воды хандрой… по крайней мере с моей стороны. – И он скрылся из виду в коридоре.