– Джим, это ты? – спросил я.
Почему я сказал «Джим», а не «Джек», объяснить не возьмусь.
– Я Джек, – ответил он.
Мы управились быстро, и шхуна присмирела.
– Ты сейчас «Нэнси Ли» свистел, – сказал я. – Старик слышал, и он недоволен.
У Джека лицо светилось, будто белый огонек горел в черепе, и выглядело это жутко. Я слышал, как у него стучали зубы. Но парень ничего не ответил, а в следующий миг он исчез в темноте, спустился искать свою шапку возле нижней мачты.
Когда на палубе унялась суматоха и шхуна уверенно держалась поперек волны, с размеренностью маятника кивая своими четырьмя мачтами, мы закрепили руль чуть под ветер. Старик отправился на боковую, а мне удалось, укрывшись за рубкой от ветра, разжечь носогрейку. Все, что от нас зависело, мы сделали, судно качалось, как дитя в колыбели, и оставалось только ждать, когда минует шторм. Само собой, кок тоже ушел вниз – ему следовало это сделать еще час назад. Так что на вахте нас осталось четверо: впередсмотрящий, рулевой, которому не было нужды рулить, я возле рубки и еще где-то на палубе четвертый – тоже, небось, перекурить устроился. Кто-нибудь из шкиперов, с которыми мне доводилось ходить, после такой каторжной работы зазвал бы вахту на корму и угостил выпивкой, но та ночь выдалась не студеной, так что не приходилось рассчитывать на щедрость нашего старика. У меня горели руки и ноги, и была возможность после вахты переодеться в сухое. Я решил потерпеть, благо табачок имелся, и остался на палубе. Вскоре наступила тишина, причем редкостная: ни ходьбы, ни возни. И объяло меня беспокойство – темной ночью, да в шторм, хочется ведь знать, где находится каждый из твоей вахты. Докуривши трубку, решил я пройтись. Для начала побывал на корме. Вижу в свете нактоуза – стоит человек, навалившись на штурвал грудью; ноги широко расставлены, руки свесились, зюйдвестка на глаза надвинута. Прошел вперед, а там впередсмотрящий спиной прислонился к фок-мачте, укрывшись, как мог, за стакселем. По невысокому росту я определил, что этот парень не из Бентонов. Стало быть, кто-то из братьев – за штурвалом. Затем я двинулся вдоль наветренного борта, пробираясь в потемках ощупью – надо было найти второго брата. Но не нашел, хоть и обыскал всю палубу, прежде чем вернулся на корму. Точно – не хватает одного из близнецов. Ушел переодеваться? Но ведь нынче тепло, а моряк – не кисейная барышня. Конечно, за штурвалом стоял Бентон. Я его спрашиваю:
– Джим, что с твоим братом?
– Я Джек, сэр.
– Ну хорошо, Джек. Где Джим? На палубе его нет.
– Сэр, я не знаю.
Когда я к нему подошел, он инстинктивно выпрямился и ладони положил на рукояти, как будто правит – это при заклиненном-то руле. Голова была опущена, лицо полускрыто зюйдвесткой – выглядело так, будто он смотрит на компас. Говорил Джек очень тихо, но это нормально, кричать не было надобности. Уходя, капитан оставил дверь рубки открытой, ведь тепло, хоть и шторм, и нет опасности снова зачерпнуть бортом воды.
– С чего это, Джек, тебе вздумалось свистеть? Ты же бывалый моряк.
Ответом было неразборчивое бурчание. Но, судя по тону, Бентон не принял упрека.
– Кто-то из вас свистел.
Он промолчал. А меня вдруг некое чувство – может, стыд за шкипера, поскупившегося на выпивку, – побудило отломить в кармане штормовки с дюйм от табачной плитки. Парень знал, что я плохого табака не держу; он поблагодарил и отправил угощение в рот.
Я стоял с наветренной стороны от штурвала.
– Сходи-ка вперед, поищи Джима, – велел я.
Он чуть заметно вздрогнул, потом повернулся, обогнул меня и пошел вдоль наветренного борта. Уж не знаю, чем я был сильнее раздражен: его нежеланием повиниться за свист или уверенностью в том, что ежели шхуна в дрейфе и ночь темна, то можно разгуливать, где душа пожелает. Я его затею пресек, хоть и обратился к нему вполне добрым тоном:
– Иди с подветренной стороны, Джек.
Он промолчал, но прошел между нактоузом и рубкой к подветренному борту. Качка была только килевая, пустяковая для такой высокой волны, однако парень плохо держался на ногах: вот он навалился на угол рубки, а вот его бросило на леер. А ведь я был уверен, что он совершенно трезв. Братья не из тех, кто прячет ром от товарищей, да и нет у них рома в запасе. Все спиртное хранится под замком в капитанской каюте. Я вспомнил, как шарахнуло матроса блоком гафель-гардели. Наверное, это был Джек и ему крепко досталось.
Я оставил штурвал и пошел следом за Бентоном. Но, достигнув угла рубки, увидел, что он быстро продвигается вперед, и решил вернуться. Посмотрел на компас, сильно ли мы отклонились, и шхуна успела качнуться с полдюжины раз, прежде чем я услышал голоса. Не три и не четыре, а больше, и доносились они с носа. Среди них я различил вест-индский говор. Кок пронзительно закричал, перекрывая другие голоса:
– Человек за бортом!
Когда судно лежит в дрейфе и заклинен руль, упавшему за борт ничем не поможешь. Разве что бедняга сорвался миг назад и его не унесло далеко от борта. Не в силах представить себе, как могло случиться этакое несчастье, я, однако, инстинктивно кинулся вперед. Сначала наткнулся на кока, тот был лишь в штанах да рубашке – сорвался с койки и прибежал на шум. Кок запрыгнул на грот-ванты, надеясь обнаружить упавшего. Но что разглядишь за бортом в таких потемках? Только барашки на черной воде да отброшенную подветренной скулой волну. Несколько человек, перегнувшись через фальшборт, тоже всматривались во мглу. Поймав кока за ногу, я спросил, кто сорвался.
– Джим Бентон! – прокричал он в ответ. – Его нет на шхуне!
У меня пропали последние сомнения: Джим Бентон за бортом. И упал он, как пить дать, едва мы управились с триселем. То есть без малого полчаса назад. А шхуна несколько минут бешено рыскала, пока нам не удалось положить ее поперек волны. Не родился еще пловец, способный столь долго продержаться на воде в такую погоду. Остальные понимали это не хуже меня и все же всматривались в пену, как будто и впрямь чаяли увидеть там нашего парня. Я отпустил кока, присоединился к остальным и спросил, обыскано ли как следует судно. Но уже знал, что это сделано. Поиски были недолги: на палубе парня нет, спуститься он мог только в носовой кубрик, но и там не обнаружен.
– Прибрало его море, сэр, вот как бог свят, – сказал рядом со мной матрос.
Конечно же, все понимали: нет у нас шлюпки, способной удержаться на такой волне. И тем не менее я вызвался спуститься на ялике – пусть стравят буксир на два-три кабельтовых, авось удастся потом меня вернуть. Но никто даже слушать не стал. Да я бы, наверное, потонул, и спасательный круг не выручил бы – с такой волной шутки плохи. К тому же вряд ли упавший держался аккурат в кильватере. Не знаю, что меня дернуло за язык.
– Джек Бентон, ты здесь? Если спущусь, ты со мной?
– Нет, сэр, – раздался ответ.
И больше ни слова.
Но к этому времени на палубу вышел старик, я ощутил на своем плече его руку. И легла она грубо, как будто шкипер хотел меня встряхнуть.
– Мистер Торкельдсен, – сказал он, – не сходите с ума. Клянусь Богом, я бы рискнул судном ради парня, будь хоть малейшая надежда, да только он уже полчаса за бортом.
Говорил капитан, по своему обыкновению, тихо, но люди слышали и понимали, что он прав. В последний раз Джима Бентона видели, когда он ставил трисель. Да только я, наверное, его и видел. Старик пошел вниз, а матросы подались к Джеку, обступили тесным кольцом. Все молчали – такой обычай у нашего брата, когда сочувствуешь чужому горю, а помочь не в силах.
Тут настало время подвахтенным сменить нас троих.
Похороны даруют утешение родне покойного. Однако никто этого не поймет, пока близкий человек не пропадет за бортом. Может, кому-то из сухопутных мнится, что будет ему легче, ежели не придется хоронить отца, мать или друга, но это заблуждение. Погребальный обряд дает надежду: что-нибудь да есть там, за чертой. В это верится и без похорон, но тут человек канул во мглистую пучину на границе двух морей, и даже его предгибельный крик до тебя не донесся, и кажется теперь, что бедняга совершенно недосягаем, – другое дело, если бы лежал перед тобой на смертном одре, миг назад сделавши последний вздох. Должно быть, Джим Бентон это понимал; должно быть, отчаянно желал вернуться к нам. Не знаю, о чем он думал в те минуты и боролся ли за жизнь. Знаю лишь то, что рассказываю, а уж ты, коли охота, дашь волю воображению.
