Но едва он пришел к этому выводу как внутри него заговорил другой голос – и с насмешкой спросил, представится ли ему еще когда-либо случай снова надеть это платье: быть может, уже поздно, он избрал свой путь и теперь должен дойти до конца.

– Нет, не поздно! – тут же ответило его лучшее «я», и в глубокой задумчивости мистер Маркем поднялся, чтобы вернуться домой и поскорее сорвать с себя ставший ненавистным наряд. Напоследок он еще раз окинул взглядом прелестный вид. Лунный свет был прозрачен и нежен, смягчал контуры скал, деревьев и крыш, делал тени бархатисто-черными и точно белым пламенем высвечивал приливные волны, которые, наползая со всех сторон, окаймляли гладь песка. Затем мистер Маркем ступил с камня на берег.

Но тут он содрогнулся от ужаса, кровь бросилась ему в голову, и свет полной луны на миг померк перед его глазами. Он снова увидел своего рокового двойника – тот двигался за полосой зыбучих песков к берегу от валуна напротив. Потрясение было тем сильнее, что за миг до того мистер Маркем наслаждался миром и покоем, и теперь, едва не лишившись чувств и оцепенев от страха, он стоял и смотрел на свое роковое подобие и на рябь, пробежавшую по поверхности зыбуна, который словно заворочался и потянулся к чему-то между валунами. На сей раз ошибки быть не могло: хотя луна находилась позади двойника и его лицо оставалось в тени, мистер Маркем смог разглядеть те же гладко выбритые щеки, что и у него самого, и маленькие колючие усики, которые он отпустил несколько недель назад. Яркое сияние заливало и великолепный тартан, и орлиное перо. Поблескивали даже проплешина сбоку от шапочки-гленгарри, топазовая брошь на плече и серебряные пуговицы. Мистер Маркем глядел на все это и вдруг почувствовал, как ноги у него тонут в песке, – ведь он еще не отошел от края коварной полосы – и поспешно отступил. В тот же миг его двойник сделал шаг вперед – и расстояние между ними осталось прежним.

И вот они стояли друг против друга, словно под властью какого-то жуткого наваждения, и сквозь биение крови в ушах до мистера Маркема словно бы донеслись слова пророчества: «Встреться с самим собою лицом к лицу – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!» Теперь мистер Маркем встретился с собою лицом к лицу, покаялся – но тонет в зыбучих песках! Сбылись и предостережение, и пророчество!

Над головой у него закричали чайки, кружившие над кромкой приливной волны, и этот крик, такой земной, заставил мистера Маркема опомниться. В мягкий песок ушли лишь подошвы, и потому он смог отбежать на несколько шагов назад. Но при этом его двойник шагнул вперед – и, угодив в смертоносную пасть зыбуна, начал тонуть. Мистеру Маркему казалось, что это его самого настигла десница судьбы, и, охваченный мукой, он испустил страшный вопль. И тотчас такой же страшный вопль испустил и его двойник – а когда мистер Маркем воздел кверху руки, то же самое сделала и фигура напротив. Глазами, полными ужаса, смотрел мистер Маркем, как его второе «я» вязнет в зыбучих песках, а затем, сам не зная почему, тоже шагнул вперед, навстречу судьбе. Но когда ногу уже начало засасывать, он снова услышал крики чаек, и это избавило его от оцепенения и вернуло способность думать и чувствовать. Поднатужившись, мистер Маркем вытащил ногу из песка, который словно вцепился в нее – башмак увяз, и его пришлось бросить, – а потом в полном ужасе бросился бежать подальше от этого места и не останавливался, покуда совсем не запыхался и силы не оставили его, после чего в полуобмороке рухнул на заросший травой проселок среди дюн.

Артур Маркем решил не рассказывать близким об этом кошмарном приключении, по крайней мере до тех пор, пока окончательно не придет в себя. Теперь, когда его рокового двойника, его второе «я», поглотили зыбучие пески, к нему понемногу возвращался прежний душевный покой.

В ту ночь он прекрасно выспался и никаких снов не видел, а наутро снова стал самим собой, таким, каким был раньше. И вправду казалось, что его новое, худшее «я» исчезло навсегда, – к тому же, как ни странно, и дурачка Тамми не было утром на посту, и больше он не приходил, а сидел себе на старом месте, глядя, как прежде, в никуда тусклыми глазами. Следуя принятому решению, мистер Маркем больше не надевал шотландского платья, а однажды вечером связал его в узелок вместе с килтом, клеймором, дирком и всем прочим и, тайком принеся на берег, забросил в зыбучие пески. С превеликим наслаждением он наблюдал, как узелок засасывает в пучину и как песок смыкается над ним и снова становится гладким, словно мрамор. Затем мистер Маркем вернулся домой и весело объявил домочадцам, собравшимся к вечерней молитве:

– Ну, дорогие мои, спешу вас обрадовать: я отказался от мысли носить горское платье. Теперь я вижу, каким я был тщеславным старым дураком и в какое нелепое положение себя поставил! Больше вы его не увидите!

– А где оно, отец? – спросила одна из дочерей. Нужно сказать хоть что-то, сообразила она, дабы самоотверженное признание отца не было встречено полным молчанием. Ответ мистера Маркема был так чудесен, что девушка вскочила с места, подбежала и расцеловала его. Вот что он сказал:

– В зыбучих песках, моя радость! Надеюсь, вместе с ним туда кануло и мое худшее «я» – на веки вечные.

Остаток лета, которое семейство провело в Крукене, прошел в высшей степени чудесно, а по возвращении в Лондон мистер Маркем совсем забыл об этом случае и обо всем, что было с ним связано. Но в один прекрасный день ему пришло письмо от Маккалума Мора, заставившее его о многом задуматься, хотя он ничего не стал говорить домашним, а на письмо, по некоторым причинам, не ответил. Вот что говорилось в письме:

«Маккалум Мор и Родерик Макду

Шотландка.

Чистая шерсть. Опт и розница

Коптхолл-корт, Истерн-Сентрал,

30 сентября 1892 года

Дорогой сэр!

Надеюсь, Вы простите мне эту вольность, но я пишу к Вам, чтобы навести некоторые справки. Насколько я знаю, это лето Вы провели в Абердиншире (Шотландия, Северная Британия). Мой компаньон мистер Родерик Макду (так он значится в наших документах и рекламе исходя из деловых соображений, настоящее же его имя Эммануэль Мозес Маркс из Лондона) в начале прошлого месяца отправился в Шотландию (Северная Британия) отдохнуть, но, поскольку с тех пор я получил от него весточку лишь один раз, вскоре после его отъезда, меня тревожит, не постигло ли его какое-то несчастье. Я наводил справки везде, где только мог, однако никаких сведений не получил и поэтому осмелился обратиться к Вам. Письмо мистера Макду было написано в состоянии глубокого уныния; он опасался, что его настигло возмездие за стремление выдать себя за шотландца на шотландской земле, поскольку вскоре после прибытия он лунной ночью видел собственный «призрак». Он, несомненно, имел в виду, что перед отъездом заказал себе горский костюм, очень похожий на тот, который мы имели честь изготовить для Вас, – вероятно, Вы помните, какое сильное впечатление произвел этот наряд на моего компаньона. Однако мистер Макду, вероятно, не стал носить его, так как, насколько мне известно, робел показываться в нем в обществе и даже признался, что поначалу станет облачаться в него лишь рано утром и поздно вечером, да и то в местах безлюдных, дабы постепенно привыкнуть к нему. К сожалению, он не посвятил меня в подробности своего маршрута, и я совершенно не представляю себе, где он может в настоящее время находиться. Посему я осмеливаюсь спросить: может быть, Вам приходилось видеть или слышать, что где-то в тех краях, где Вы, насколько я знаю, недавно приобрели имение, в котором останавливались летом, появился человек в таком же горском наряде, как Ваш? Ответа на это письмо я жду лишь в том случае, если Вы можете снабдить меня какими-то сведениями о моем друге и партнере, поэтому, прошу Вас, не утруждайте себя без причины. Смею думать, что он, вероятно, побывал где-то неподалеку от Вас, так же, хотя он и не указал в своем письме день и месяц, на конверте стоит штемпель «Йеллон», а это, насколько мне известно, в Абердиншире и поблизости от Мэйнс-оф-Крукен.