Когда Маккалум получил чек – кстати, на кругленькую сумму, – то заметил:

– Я взял на себя смелость заказать ткани с запасом – вдруг вы или ваши друзья захотите пошить себе еще что-нибудь.

Маркем был очень доволен и сказал, что будет только рад, если красивая ткань, которую они создали вместе, войдет в моду, – а так, несомненно, со временем и случится. Пусть Маккалум заказывает и продает как можно больше.

Как-то вечером, когда все клерки разошлись по домам, Маркем примерил обновку у себя в конторе. Результат ему понравился, хотя и несколько напугал. Маккалум поработал на славу и не пропустил ни одной мелочи, способной подчеркнуть грозное достоинство настоящего воина – обладателя костюма.

– Клеймор и пистолеты я, конечно, буду носить только по особым случаям, – сказал себе Маркем, раздеваясь. Он решил, что в первый раз облачится в костюм по приезде в Шотландию, – и поэтому в то утро, когда «Бан Рай» бросил якорь у маяка Гирдл-Несс, дожидаясь прилива, чтобы войти в порт Абердин, вышел из каюты во всем многоцветном великолепии нового наряда. Первое, что он услышал, была реплика одного из сыновей, который не сразу узнал отца:

– Ничего себе! Вот это да! Это же наш папаша!

Мальчишка ринулся в салон и сунул голову под диванную подушку, стараясь подавить хохот. Маркем был бывалый моряк, и качка ему не досаждала, поэтому его лицо, румяное от природы, еще больше порозовело от смущения – на него в очередной раз оказались устремлены все взоры. Он пожалел о своем отважном порыве – ведь по холодку он почувствовал, что из-под лихо нахлобученной набекрень шапочки-гленгарри виднеется плешь. Тем не менее мистер Маркем смело встретил взгляды компании незнакомцев. А услышав их замечания, не подал виду, что они его задели.

– Ох, чердак-то протекает у бедняги, – заметил кокни в пледе в огромную клетку.

– Совсем чокнутый, – сказал высокий тощий янки, бледный от качки, который дал себе слово поселиться как можно ближе к воротам Балморала.

– У меня идея! Давайте-ка выпьем по этому случаю! – воскликнул юный студент Оксфорда, направлявшийся домой в Инвернесс.

И тут до мистера Маркема донесся голос его старшей дочери:

– Где он? Где он?

И она побежала к нему по палубе – от спешки с ее головы даже слетела шляпка и болталась за спиной на лентах. Девушка была страшно взволнована, поскольку мать только что сообщила ей о состоянии отца, но, едва увидев его, она рассмеялась – да так, что смех перешел в истерику. Что-то подобное произошло и с остальными детьми. Когда все по очереди отсмеялись, мистер Маркем удалился к себе в каюту и отправил служанку жены передать всем членам семьи, что он незамедлительно хочет их видеть. Все явились, по мере сил скрывая свои чувства. Он сказал им – очень кротко:

– Дорогие мои, разве я не даю вам вдоволь денег на расходы?

– Да, отец! – серьезно отвечали они. – Нет на свете никого щедрее!

– Разве я не разрешаю вам наряжаться как душа пожелает?

– Да, отец! – На сей раз они были несколько смущены.

– Тогда, дорогие мои, не кажется ли вам, что с вашей стороны было бы добрее и милее сдержаться и не ставить меня в неловкое положение, даже если я и впрямь выбрал наряд, с вашей точки зрения, нелепый, хотя и вполне привычный в той стране, где мы намереваемся погостить?

Ответа не было, если не считать ответом то, что дети разом понурились. Мистер Маркем был хорошим отцом, и они это знали. Довольный, он продолжал:

– Ну, теперь бегите развлекайтесь! А об этом больше ни слова.

Затем он вернулся на палубу и выстоял под шквальным огнем насмешек, как подобает воину, – нет, больше при нем никто ничего не говорил, но он чувствовал на себе ехидные взгляды.

Однако фурор, который произвел наряд мистера Маркема на борту «Бан Рай», не шел ни в какое сравнение с тем, как его встретили в Абердине. Мальчишки, бродяги, матери с младенцами, ожидавшие под навесом на причале, так и хлынули следом, когда семейство Маркем двинулось на железнодорожный вокзал, и даже носильщики со своими старомодными узлами и новомодными тележками, ожидающие путешественника у сходней, поспешили за ним, охваченные изумлением и восторгом. К счастью, поезд на Питерхед отходил совсем скоро, так что мучение не слишком затянулось. В вагоне никто роскошного горского костюма не видел, а на станции в Йеллоне почти никого не было, так что там все прошло гладко. Но когда экипаж прибыл в Мэйнс-оф-Крукен и рыбаки с чадами и домочадцами высыпали из домов, чтобы поглядеть, кто это едет, волнению не было предела. Дети, все как один, с визгом ринулись вослед экипажу, размахивая шапками и чепчиками, мужчины побросали сети и приманку и присоединились к детям, женщины прижали к груди младенцев и тоже помчались их догонять. Лошади устали после долгого пути в Йеллон и обратно, дорога шла в гору, так что у толпы было вдоволь времени, чтобы окружить экипаж и даже забежать спереди.

Миссис Маркем и старшие дочери и рады были бы заявить протест или как-то еще выразить досаду, охватившую их при виде издевки на лицах окружающих, однако во взгляде мнимого горца читалась такая сосредоточенная решимость, что они слегка оробели и придержали язычки. Не исключено, что орлиное перо, горделиво реявшее над лысой головой, и брошь из дымчатого топаза на пухлом плече, и клеймор, дирк и пистолеты – пусть даже они висели на поясе, охватывавшем солидное брюшко, и оттопыривали чулок, обтягивавший толстую икру, – вдруг сделались в их глазах символами грозной воинственности. Когда путешественники подъехали к воротам Красного дома, их уже поджидала целая толпа сельчан, с непокрытыми головами и в почтительном молчании, меж тем как остальные местные жители, пыхтя, взбирались на холм. Тишину нарушил лишь один голос – мужской и гулкий:

– Умереть не встать! А где же волынка?

Слуги прибыли заблаговременно, так что к приезду Маркемов все было готово. За плотным обедом забылись и все неурядицы, произошедшие в пути, и досада на прием, оказанный злосчастному костюму.

После обеда Маркем, по-прежнему в полном облачении, прогулялся по Мэйнс-оф-Крукен. Гулял он в гордом одиночестве – по странному стечению обстоятельств, его супругу и обеих дочерей постигла тяжкая мигрень, и они, как ему сообщили, прилегли отдохнуть, утомленные дорогой. Старший сын, уже совсем взрослый юноша, ушел разведать окрестности, а один из младших как сквозь землю провалился. Третий сын, узнав, что отец зовет его пройтись, умудрился – само собой, совершенно случайно – свалиться в бочку для дождевой воды, и теперь его нужно было высушить и переодеть. А вся его одежда была еще не распакована, и на переоблачение потребовалось время.

Прогулка не принесла мистеру Маркему особого удовольствия. Ни с кем из соседей он не познакомился. Не то чтобы на улицах было мало народу – похоже, все до единого дома и домишки были обитаемы, – просто все, кого он видел, либо стояли на пороге где-то позади, либо удалялись по улице. Проходя мимо домов, Маркем различал в окнах и за приоткрытыми дверями макушки и блестящие глаза. Единственный разговор, который ему удалось завязать, никак нельзя было назвать приятным. Это был странный обмен репликами с дряхлым стариком, от которого редко слышали хоть слово, кроме разве что «аминь» в молитвенном доме. Единственным его занятием было, похоже, сидеть с восьми утра у окошка почтового отделения и ждать прибытия почты в час дня, после чего он тащил сумку с письмами и газетами в замок местного барона. Остальное время старик проводил, сидя в порту на самом ветру, там, куда сваливали рыбьи потроха, неиспользованную наживку и кухонные отбросы и где было раздолье уткам.

Когда дурачок Тамми увидел приближавшегося мистера Маркема, он поднял глаза, которые обычно были устремлены в какую-то точку на дороге, проходившей мимо того места, где он сидел, протер их, словно бы ослепленный ярким солнцем, и прикрыл ладонью. А затем воздел руку и гневно возгласил:

– «Суета сует, сказал Екклезиаст, все – суета!» Да будет человек предостережен вовремя! «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них». Человек! Человек! Суетность твоя – что зыбучие пески, которые поглотят все, что ступает на них. Остерегайся суеты! Остерегайся зыбучих песков, которые алчут тебя и в конце концов поглотят! Взгляни на себя! Узри суетность свою! Встреться с самим собою лицом к лицу – и в тот же миг ты поймешь, как пагубна суетность твоя! Узри ее, познай ее – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!