Мун не нашёл, что ответить.

— Так он точно появится здесь? — спросил шестой брат, опуская руки и выпрямляясь.

— Он придёт, — уверенно ответил Мун. — Таково сплетение. Отмщение приведёт его, поэтому я позвал тебя. У тебя тоже есть право быть здесь.

— Я никогда не хотел мстить за себя, хотел просто… избавиться от… или стать снова собою.

— Но разве право отмщения не сжигает тебя изнутри холодом? — помолчав, спросил Мун. Шестой брат вздрогнул:

— Да, да, бывает, я…

Мун чувствовал этот холод. И в себе тоже — как эхо, которое пока не должно было затихнуть. Но оно было чудовищным. Как только он столько дней носил в себе его источник? Мун не мог поверить, что это происходило.

Он мысленно обратился к тому, что наполняло его теплом, к тому, что, видимо, и не дало сойти с ума в эти дни. К тому, что могло бы разжечь в нём огонь в долю мига.

— Будем ждать, — произнёс Мун. — Он знает, что я слабею, и придёт забрать меня. Но не знает, что нас двое.

— Хорошо, — кивнул шестой брат. — Не знаю, буду ли я готов.

— Тогда просто не мешай, — холодно ответил Мун, и шестой брат снова кивнул.

Чанъсынъ смотрел на них, вращая выпученными глазами. Вся сила семерых братьев была в нём, деревянный столб был вместилищем и регулятором, заграждением и волнорезом. Если его коснётся что-то дурное, гниль обрушится на город. И кто знает, как далеко она сможет расползтись.

Просто деревянный столб со страшным ликом, а ослабнет он — и всё будет кончено.

— Для меня много лет это было загадкой, — заговорил Мун, и брат посмотрел на него вопросительно. — Почему чанъсынъ так и не смог остановить истечение гнили? Только сдерживал её… с переменным успехом. Ведь тогда мы всё рассчитали. Мы проверяли расчёты много раз, но так и не нашли ошибку.

— Да, — согласился брат. — Мне иногда казалось, что с тех пор наш отдел и стал… разрушаться. Или мы не справились потому, что уже ослабели…

— А ведь ответ лежал на поверхности, — продолжил Мун, проигнорировав его слова, — такой простой, но я его и помыслить не мог. Потому что и сам был его частью. И теперь, когда я ощутил, как разрастается внутри скользкий ком из червей и грязи, я подумал: а что если он через меня отравит чанъсынъ? Будет ли этого достаточно?

— Что? — шестой брат сделал шаг в сторону, посмотрел с тревогой.

— Будет ли достаточно, — зло ответил Мун, — для того, что так рвётся сюда? Хватит ли ему? Хватит ли ему двух братьев?

Мун посмотрел на того, кто стоял рядом:

— Ведь ты не мой брат.

Существо в теле шестого брата наклонило голову, всё ещё сохраняя выражение тревоги. Но в глазах уже растекалось ледяное спокойствие.

— Полвека назад вместо него в Фантасмагорию вернулся ты. Все следы гниения, вся скверна — она исходит от тебя. И на этом месты ты его убил. Из души щин и собственной мерзости ты и создал эти реки гнили. Ты, хынъму, Дух отчуждения. Мы ничего не поняли и не спаслись, лишь я был слишком далеко и слишком долго среди людей, тебе никак не удавалось поймать и меня тоже, заразить или обмануть, как ты сделал с остальными.

— Удалось, — ответил хынъму. Он всё ещё говорил голосом шестого брата, но уже слышалось там больше сипения и хрипов. Походило на то, что Мун разобрал на записи звонка Кына.

Мун сжал кулаки, с трудом сдерживая гнев.

Хынъму указал пальцем на грудь Муна:

— Часть меня в тебе. Сопротивляйс-шя, ес-шли хочеш-шь. Но я вос-шьму вверх.

Теперь он показал себя — чёрное переплетение отвратительно гибких тел, что занимали форму — внутри тела шестого брата не осталось ничего, кроме них.

Мун вдруг понял, что уже видел такое раньше: клубок червей, что вместо сердца носила в себе пришлая госпожа. Тот, что сбежал от них века назад, и прятался где-то, и отъедался, и рос, и менялся, и однажды вернулся.

Он не забыл семерых братьев. Они были первыми, кто сумели его победить. Так что он пришёл ради мести, не только ради власти. Он хотел со временем сожрать всех, но начать именно с них.

— Ты ведь один, — голос хынъму звучал насмешливо, шипение снова исчезло. — Не на кого положиться тебе. Упустил тех, кто были с тобой тысячи лет в прошлом, и оттолкнул тех, кто могли бы быть с тобой тысячи лет в будущем. Ты один, а значит — ты мой.

— Вот только ты до сих пор так и не смог меня сожрать. Я ведь и сам не думал, что человеческое во мне ещё живо. Что я всё ещё могу быть связан с кем-то. Но вышло, что я ошибался. И теперь и сам не знаю, один ли я или спустя тысячи лет наконец-то — нет. И я буду держаться за это чувство, сколько смогу. А вот у тебя нет ничего, ты просто пустота. И скоро мы узнаем, кто из нас сильнее.

Хынъму слушал его внимательно. Сейчас он уже должен был разобрать, что в Муне не осталось ничего от заразы, кроме эха, что скользкая тьма мертва, и даже последнее ледяное пятнышко её только что принялось таять.

— Сломать тебя будет приятно, — произнёс хынъму. — Не то, что других. Они не стоило ничего.

С этим словами он сделал шаг и исчез.

Мун сперва не двинулся с места. Но через миг отскочил и прижался спиной к чанъсыну.

Там, где Мун только что стоял, вился клуб дыма, расползались чёрные края дыры, через которую хлынула вонючая гниль.

Воздух снова дёрнулся, Мун уклонился опять — хынъму стоял перед ним, растягивая губы шестого брата в оскале.

И снова ринулся вперёд, превращая землю под своими ногами в горячий пар.

—

Юнха обернулась и зажмурилась: кто-то стоял неподалёку, залитый солнечным светом.

— Ты знаешь, кто я? — спросил голос, который она никогда не слышала сама, но всё равно была вынуждена узнать: чутьё подсказало ей, и вовсе не человеческое.

Юнха осторожно приоткрыла глаза: света стало меньше, и можно было разглядеть фигуру очень высокой и очень красивой женщины, чьи волосы были заплетены в сверкающую золотыми нитями корону.

— Чхончжи-ёванъ… — произнесла Юнха. — Небесная владычица… матушка.

— Верно.

Небесная владычица оказалась вдруг рядом. Цветы не приминались под её ногами, а будто расступались перед ней, освобождая место.

— Если я вижу тебя… — Юнха подумала, что должна испугаться, но ощущала только покой, — неужто пришло моё время выбирать? Я умираю?

— Ты думаешь, я спрошу у тебя, кем ты вернёшься — человеком ли, духом ли?

Юнха кивнула.

— Ты не умираешь. И этого выбора у тебя уже не осталось. Когда выйдет срок твоего воплощения, ты сможешь стать лишь щин.

— Почему? — удивилась Юнха.

— Ты уже вступила на этот путь, потому что тебя привели к нему. Не получится вернуться к развилке. Из желания выполнить долг ли, из эгоизма ли, или же в надежде видеть и дальше рядом с собой близкого человека, но он сделал выбор за тебя. Впустив в «Чонъчжин», проведя в Фантасмагорию, открыв тебе иной мир. Обняв тебя, подарив тебе поцелуй, отдав тебе всего себя, он определил твою судьбу.

— Понятно, — произнесла Юнха, вовсе не осознав ещё до конца смысла её слов.

— Так что выбор я дам тебе иной, — Небесная владычица чуть наклонилась, вглядываясь в её глаза. Юнха испугалась: что собирается спросить великая ёщин? И сможет ли Юнха ответить хоть как-то?

— Скажи мне, благодарна ли ты ему за открытый путь или же ненавидишь его за путь закрытый?

Юнха чуть ли не засмеялась от облегчения: проще этого ничего не было.

— Может, он и привёл меня к пути, — заговорила она легко, — но уж точно не заставлял по нему идти. Даже отговаривал. Я сама всё решила. И… я люблю его.

— Коли так, — Небесная владычица выпрямилась, — отыщи его вовремя. И скажи ему это, когда найдёшь.

Она указала в сторону, Юнха обернулась: посреди поля цветов оказалась знакомая дверь с косяком, увитым цветочным рисунком. Она приоткрылась, и оттуда потянуло холодом, и легла на цветы тень, и они тут же увяли.

— Да, матушка, — ответила Юнха, — отыщу.

—