За ними вошла Верховная жрица.

Лишь вышитые золотом одеяния отличали её от других. Жестом она отдала приказ. Служительницы повесили светильники на грудь и присоединились к ней, по одной с каждой стороны, заняв место перед ужасными останками. Три голоса слились в тихом напеве.

Аменит выполнила нашу просьбу. Перед нами стояла Верховная жрица. Но если она не снимет покрывало, длинный, извилистый и опасный путь окажется проделанным напрасно. К счастью для моих нервов, церемония была короткой — можно сказать, чуть ли не поверхностной. После короткого хора три фигуры опустились на колени, поднялись и вновь опустились. Две боковые остались на коленях. Та, что в центре, встала и подняла руки к лицу. Вуаль задрожала и упала. Тогда — признаюсь со стыдом — я закрыла глаза. Причиной явилось то, что жрица поцеловала иссохший лоб трупа.

Жрица — но не миссис Форт. Смолянисто-чёрные волосы и гладкие коричневые щёки принадлежали высокопоставленной кушитской девушке.

Я БЫ СКОРЕЕ ОСТАВИЛ РАМЗЕСА

Я отошла от окна так, чтобы Эмерсон смог поднять Рамзеса, который всё более повелительно толкался и пихался, настаивая на своём желании тоже увидеть происходящее. Через несколько минут свет в зале померк, но полного мрака не наступило. Лампы, бросавшие отблеск на мертвеца, будут гореть, пока не окончится масло — иронический комментарий к краткости человеческой жизни. Мы тоже окажемся в темноте, когда иссякнет наш собственный свет.

Я так погрузилась в философские и иные размышления, что шёпот Реджи прозвучал, будто крик:

— Ну, что? Это…?

Только тогда мне пришло в голову, что у него не было шанса увидеть что-либо.

— Нет, — прошептала я.

Обратный путь проходил в полном молчании. Я размышляла о смысле жуткой церемонии и составляла в уме для будущей публикации заметки о содержимом погребальной камеры, но одновременно находилась в тисках бессмысленной грусти. Я никогда не верила в теории Рамзеса о том, что миссис Форт была Верховной жрицей, но позволяла себе надеяться. Судьба бедной молодой невесты всегда казалась мне более трагичной, чем её мужа. Он, по крайней мере, знал, на что шёл, в то время как она следовала за ним преданно и без вопросов, уповая на его суждения и на способность защитить её.

Возможно, это было глупо, но благородно. Я чувствовала родство с ней — не с её глупостью, но с её мужеством.

Мы вернулись домой без происшествий. В комнатах было темно и пустынно, как и тогда, когда мы оставили их.

— Я хотела бы искупаться, — мягко сказала я Эмерсону, — но предполагаю, что это чревато риском пробуждения прислуги. Эмерсон, а как насчёт нашей одежды? Она вся в пыли и паутине, а это может предупредить шпиона.

Аменит поняла — то ли весь разговор, то ли его часть. Она хихикнула.

— Я спрячу. Дайте её мне.

— Что, прямо сейчас? — возмутился Эмерсон.

— Не время для шуток, профессор, — заметил Реджи. — Немедленно отправляемся в постель. Стража меняется в полночь.

И поспешил к своей комнате, следуя собственному совету. Аменит отправилась с ним. Я не видела их в темноте, но два силуэта были настолько близко друг к другу, что я подумала — должно быть, его рука обнимает её. Наших ушей достиг тихий смешок, и очертания растворились в тени.

— Слышал, Эмерсон? — прошептала я. — Стража меняется в полночь.

— Хм, да. Очевидно, первая смена благосклонна к даме, а вторая — нет. А она оказалась весьма умелой — если бы только не это хихиканье! Скорее, Пибоди, нам стоит последовать совету Фортрайта.

У нас имелось невообразимое количество чистых льняных рубашек. Я связала в узел грязную одежду и засунула её под кровать, надеясь, что Аменит утром займётся стиркой. А пока что у неё, видимо, имелись другие планы на оставшуюся часть ночи.

Эмерсон вскоре присоединился ко мне.

— Я не останусь, если ты хочешь спать, Пибоди, — прошептал он.

— Я сомневаюсь, что усну вообще. Что же нам делать, Эмерсон? Эта молодая женщина верна бедняжке Реджи, как ты думаешь?

— Если она не влюблена в него, то крайне убедительно изображает любовь. Ни одна женщина не могла бы сделать больше для мужчины.

Я подскочила в постели.

— Эмерсон! Ты не мог..!

— И ещё как. Наша жизнь может зависеть от подлинности её чувства. Я должен был узнать. — Он обнял меня и притянул к себе, прежде чем продолжить: — Но остаются более серьёзные сомнения. Обладает ли она властью совершить то, что обещала? Совсем не легко оснастить экспедицию такого масштаба в абсолютной секретности — даже для принцессы королевского дома.

— Это, безусловно, серьёзно, — ответила я. — И есть другие, которые предполагают, что мы ни в коем случае не должны сбежать. По крайней мере, нам следует услышать то, что обещали передать с посланником.

— Не пойму, почему ты так сосредоточилась на этом типе и его туманных обещаниях, — подозрительно произнёс Эмерсон. — Что за человек он был? Ты говорила — старый и немощный?

Я улыбнулась в темноте.

— Я же говорила, что не видела его лица. Но он совсем не был старым и слабым. Скорее наоборот.

Эмерсон фыркнул.

— Прошло уже несколько дней. Возможно, его схватили.

— Я так не думаю.

— Проклятье, Пибоди…

Он замолчал со звуком, который у человека меньшего калибра я посчитала бы невнятным тревожным криком. Надо объяснить, что мы лежали на боку, обратившись друг к другу; в пылу полемики Эмерсон приподнялся на локте и взглянул поверх моего лежавшего тела. Я поспешно перевернулась. Белая закутанная фигура наклонилась надо мной и протянула руку.

— Господь Всемогущий, — прошипела я. — В чём дело, Аменит? Почему ты беспокоишь нас?

Резким движением девушка сорвала покрывало с лица. Я не могла разобрать её черты, но сам жест выдал его обладательницу.

— Ментарит! — воскликнула я.

Её рука закрыла мне рот. Другая достала из выреза халата на груди…

— Эмерсон, — прошептала я. — Это книга, я уверена!

— Ещё одна? — усомнился Эмерсон.

— Идём, — тихо сказала Ментарит. — Вы можете поверить мне? Я приносить знак он обещал вам. Есть мало времени и большая опасность. Вы должны идти сейчас.

— Эмерсон?

— Ты ещё спрашиваешь, Пибоди? Замечательно. А почему бы и нет? Если сможешь убедить даму, чтобы она отвернулась, пока…

— Я приведу малыша, — тактично отозвалась Ментарит.

— Он, вероятно, под кроватью, — заметила я, протягивая руку к халату. — Как ты думаешь, для чего он ей нужен?

— Не стоит об этом рассуждать, — ответил Эмерсон. — Где, чёрт возьми, мой пояс? Ах, вот он. Но нам…

Повторное появление Ментарит с Рамзесом на буксире милостиво помешало ему завершить тоскливые умозаключения.

— Ах, вот ты где, мой мальчик, — ласково сказал он. — Извини, что тебя разбудили; это было женской идеей.

— Я не спал, — сообщил Рамзес. — Куда мы идём, папа?

— Будь я проклят, если знаю, — ответил Эмерсон.

— Шшшш! — зашипела Ментарит.

Я поражалась её уверенности — хотя она и предупреждала нас о молчании, но, казалось, совсем не боялась быть обнаруженной. Частично тайна получила объяснение, когда мы достигли прихожей. Там стояли четыре стражника — неподвижно, как статуи; огромные копья отражали свет ламп. Глаза даже не шевельнулись, когда мы с Ментарит проходили мимо.

— Похоже, загипнотизированы, — выдохнула я.

— Моим красноречием, — ответил Эмерсон. — М-да. Разве ты не поняла?

Большие деревянные двери были закрыты на засов. Ментарит проигнорировала их, ведя нас через ряд коридоров, которые становились всё более узкими и чистыми, а затем вниз по лестнице, упёршейся в маленькую дверь, покрытую грубой рогожей. Ментарит отодвинула её в сторону; мы прошли и очутились в огороженном дворе. Я сдавленно вскрикнула, когда моему взору предстала ужасающая картина — ряд за рядом неподвижных тел, вытянувшихся, как трупы в бледном свете убывающей луны.

Приходилось выбрать путь между ними. Когда я осторожно обошла одно из поверженных тел, то уловила отблеск глаз, открытых и бдительных, и поняла правду. Здесь отдыхали слуги-рабы; крышей им служило небо, ложем — тонкий коврик. Но они не спали. Везде, где мы проходили, эти широкие, наблюдавшие глаза следовали за нами. Можете считать меня фантазёркой, если хотите, но я чувствовала мысли, которые они не осмеливались выражать вслух — надежду, поддержку и доброжелательность — и эти мысли направляли мои шаги, будто тёплые, дружеские руки.