— Иди, служанка, — сказал он по-мероитически, запинаясь. — Сегодня вечером я с моя женщина. Это время… э-э… Я хочу… э-э… — Его природная скромность одержала верх, и речь не удалась, ибо его изучение языка не продвинулось так далеко, чтобы включить эвфемизмы для деятельности, которую он имел в виду. Прибегнув вместо этого к языку жестов, он задул лампу и двинулся к Ментарит, указывая на дверь и хлопая по ней ладонью.

Думаю, Ментарит прекрасно всё поняла. Издав приглушённый звук — то ли вздох, то ли хихиканье — она отступила к двери. Я наблюдала за происходящим, давясь от смеха, а другое чувство, уверена, называть не стоит. Выражение безмятежного удовлетворения разлилось по лицу Эмерсона после того, как он прогнал её. А затем направился большими шагами к кровати, где я лежала — слишком широкой для меня, но смущение вскоре было преодолено неизмеримо более сильными ощущениями. Это продолжалось долгое время. Больше ничего не скажу.

Когда всё завершилось, и мы лежали в приятной истоме после удовлетворения супружеской привязанности, Эмерсон прошипел:

— Теперь мы можем спокойно говорить, не боясь быть услышанными.

Я слегка изменила положение, потому что он говорил прямо в ухо, что производило не неприятное, но отвлекающее действие. Эмерсон сжал меня в объятиях:

— Это была не единственная причина присоединиться к тебе, Пибоди.

— Ты чрезвычайно эффективно продемонстрировал свой основной мотив, мой дорогой Эмерсон, но почему бы не воспользоваться ситуацией? Я полагаю, у тебя родился блестящий план побега?

— Побега? От чего? Чёрт возьми, Пибоди, выйти из этого здания не представляет труда. Но что потом? Без верблюдов, воды и запаса еды у нас нет ни единого шанса вырваться отсюда, даже если предположить, что я смогу найти вход в туннель, по которому мы шли сюда, а я не смогу.

— И что ты предлагаешь? Ибо я полагаю, ты устроил это романтическое свидание не только для того, чтобы перечислить, что именно мы не в состоянии сделать.

Эмерсон усмехнулся.

— Милая моя девочка, как замечательно слышать, что ты снова принялась бранить меня. Но если ты забыла свою истинную причину организации этого свидания…

— Ладно, Эмерсон, прекрати. А точнее — пожалуйста, отложи то, чем ты занят, пока мы не пришли к решению, как преодолеть наши трудности, потому что я не могу думать, когда ты…

После ещё одного интервала Эмерсон проговорил, прерывисто дыша:

— Ты слишком много болтаешь, Пибоди, но какое удовольствие затыкать тебе рот вот таким образом! То, что я хотел сказать, когда твоё присутствие отвлекло меня — абсолютно ясно, что нет никакой необходимости в побеге. Мы даже не приступили к изучению этого замечательного места. Возможности для научных исследований безграничны!

— Нет смысла повторять, что я разделяю твой энтузиазм, мой дорогой. Но я заметила несколько зловещих признаков…

— Ты всегда видишь зловещие признаки, — проворчал Эмерсон.

— А ты всегда их игнорируешь, если они вступают в противоречие с твоими намерениями. Мистер Форт — мог он или не мог — но хотел отсюда уйти, однако неоспоримым фактом является то, что он этого не сделал. Я не призываю немедленно бежать; я только хочу убедиться, что, когда мы будем готовы, нам позволят это осуществить. Не хочешь же ты провести здесь остаток своей жизни, так ведь? Даже если тебя назначат советником и наставником царских детей.

— При отсутствии табака для моей трубки и постоянном наличии запелёнутых женщин рядом с нами? Вряд ли.

— Я рада, что к тебе вернулась легкомысленность, Эмерсон. Другой зловещий (или, если угодно, существенный) признак, о котором я упоминала — конфликт между двумя принцами. Ты был совершенно прав (я подумала, что пора подпустить немного лести), когда отметил, что политическая борьба такого рода везде одинакова. «Кто не со мной, тот против меня» — девиз, который верен здесь так же, как и в нашей части мира. Вряд ли можно предположить, что нам удастся остаться нейтральными, а в обществе, подобном этому, политическая оппозиция склонна к насильственным действиям.

— Очень приятно, — ухмыльнулся Эмерсон, подтверждая это удовольствие некими демонстрациями, — иметь дело с таким быстрым и логическим разумом, как твой, моя дорогая Пибоди. Я признаю убедительность твоих аргументов. Следует предвидеть худшее для того, чтобы быть готовыми ко всему. Почти наверняка имеются партия или группы людей, которые не захотят, чтобы мы уехали. Следовательно, необходимо заручиться союзниками, которые смогут снабдить нас всем необходимым для путешествия по пустыне.

— Считаешь, нам нужно предложить помощь одному из принцев-кандидатов в обмен на его обещание помочь нам уйти?

— Ну, не настолько по-маккиавеллиевски^[119]. Я уже склонен помочь нашему другу Тареку.

— Я тоже. Я очень привязалась к нему, когда он был Кемитом, а рот Настасена мне не нравится.

Эмерсон взревел от смеха, который я прервала стремительно и эффективно. Пока он пытался отдышаться, я серьёзно продолжала:

— Физиогномика^[120] является наукой, Эмерсон, и я всегда увлекалась её изучением. Итак, мы бросаем камень на чашу весов Тарека?

— Обязательно. Мне трудно понять, почему нас так стремились заполучить — ибо так и обстоят дела, Пибоди, я убеждён в этом — и почему наше присутствие так важно.

— Нужно узнать больше, — согласилась я. — Не то, что люди говорят нам, а из собственных наблюдений. Я осознала, что моё здоровье полностью восстановилось, поэтому они не смогут использовать это оправдание, чтобы держать нас взаперти.

Мы обсуждали этот вопрос ещё некоторое время, рассматривая различные альтернативы. Затем я стала зевать, и Эмерсон заметил: если мне скучно, у него есть идея, которая сможет облегчить мою тоску.

Так и случилось.

* * *

На следующее утро нас разбудили довольно поздно — Ментарит отодвинула занавески, задёрнутые Эмерсоном вокруг кровати. И хотя она была под покрывалом, но сумела выразить интерес и любопытство недвусмысленным наклоном головы. К счастью, ночь оказалась довольно прохладной, так что мы были достаточно прикрыты, однако Эмерсону это пришлось не по душе, и он разразился проклятиями. Затем, устроив бучу под одеялом, кое-как натянул на себя халат и ушёл, продолжая бормотать, в свою комнату.

Мы решили испробовать два способа покинуть здание, и я немедленно приступила к первому, поклёвывая завтрак и пытаясь выглядеть вялой и подавленной — задача не из лёгких, потому что я была голодна, как львица, и никогда ещё не чувствовала себя более здоровой. Ментарит, увидав моё поведение, спросила, в чём дело.

— Она увядает и изнемогает в этой комнате, — ответил Эмерсон. — Женщины в нашей стране привыкли свободно идти, куда им заблагорассудится.

Он намеренно говорил по-английски. Девушка не притворялась непонимающей — она указала на сад.

— Этого недостаточно, — ответила я. — Нужно ходить, упражняться, гулять далеко. Расскажи принцу.

Резкий кивок был единственным ответом, но почти сразу она покинула комнату, и я надеялась, что она ушла выполнить мою просьбу. Эмерсон последовал за Ментарит, отодвинув занавеску.

Пока его не было, я откинулась на скамейке (или кушетке), покрытой мягкими подушками, демонстративно подтверждая жалобы на слабость, и наблюдала за слугами. Мне в голову пришла новая мысль.

В любом обществе (включая утопические изобретения писателей с необузданным воображением) есть по крайней мере два класса: те, кто служит, и те, кому служат. Природа человека приводит к неизбежному конфликту между этими группами; история человечества полна бесчисленными примерами тех ужасов, которые происходят, если униженный рабочий класс в негодовании поднимается против угнетателей. Можем ли мы, задавалась я вопросом, использовать этот общеизвестный социальный феномен? Можем ли мы, короче, разжечь революцию?

Слуги, с которыми я сталкивалась, явно находились под пятóй. Они принадлежали к иной расе, нежели правители, будучи на четыре — шесть дюймов ниже и гораздо темнее по цвету кожи. Они носили только набедренные повязки или длинные куски грубой, небелёной ткани вокруг пояса. Возможно, они были даже не слугами, а крепостными, а то и рабами. Чем больше я думала об этом, тем больше убеждалась, что верным названием будет «рабы». Полная тишина, которую они соблюдали при работе, подтверждала возникшую теорию; бедняжкам не разрешалось ни свободно общаться между собой, ни напевать весёлую мелодию. Восстание рабов! Мой дух воспрял от мысли возглавить борьбу за свободу!