* * *

Я никогда ещё не видела, чтобы Эмерсон так гонял людей, как в последующие дни. Мы нуждались в рабочей силе, поскольку послали двоих из самых наших надёжных мужчин вместе с Реджи, а друзья Кемита так и не вернулись после «дня отдыха». Когда я спросила его о них, Кемит только покачал головой.

— Они были пришельцами в чужой земле. Они вернулись к своим жёнам и детям. Возможно, они придут снова…

— Да уж, — отреагировал Эмерсон с необычайной для него краткостью. Местные работники довольно часто уставали от работы или становились жертвой Heimweh^[86], но мы полагали, что мужчины из племени Кемита обладают более твёрдым характером.

Рамзес изводил нас требованиями позволить ему вернуться в свою палатку, утверждая, что: а — храп Эмерсона не даёт ему спать, б — что вряд ли его ещё раз «позовут». Первое утверждение не соответствовало действительности (Эмерсон редко храпел); а второе было совершенно безосновательно. В качестве компромисса Эмерсон переставил палатку Рамзеса рядом с нашей и занял её сам.

— Я сделал всё, что в моих силах, Пибоди, — заметил он мрачно. — Пребывание в такой непосредственной близости от тебя в сочетании с невозможностью действовать в соответствии с моими чувствами оказывают пагубное влияние на моё здоровье. (Это парафраз слов Эмерсона; истинная его речь была неизмеримо более откровенной и, следовательно, не подходящей для читательских глаз.)

К счастью для здоровья Эмерсона, как умственного, так и физического, мы сделали открытие, которое временно помогло мужу отвлечься. В любое время года и в любом месте идентификация доселе безымянного памятника — событие первостепенной важности. После нескольких дней постоянных одуряющих геодезических работ и бесплодных раскопок это было столь же захватывающе, как обнаружить комнату, полную сокровищ. Сам объект не производил особого впечатления — простая обветренная каменная плита — но Эмерсон сразу определил её, как перемычку малого пилона^[87] входных ворот. Камень был глубоко похоронен в песке, который пришлось отчищать, но Эмерсон отказался перемещать его — более того, заявил о намерении снова засыпать плиту, как только закончит её изучать и зарисует положение, в котором её нашли.

Опустившись на колени в узкой траншее, он тщательно смахнул последний слой песка с поверхности. Мужчины собрались вокруг, задыхаясь от предвкушения, как и мы. Если знаки на камне окажутся иероглифами, находка будет означать значительную премию за удачливый поиск.

Не выдерживая неизвестности, я улеглась на край траншеи и взглянула вниз. Это движение вызвало осыпание песка на камень и склонившуюся, непокрытую голову моего мужа. Он бросил на меня хмурый взгляд.

— Если ты решила похоронить меня заживо, Пибоди, можешь не стесняться.

— Прошу прощения, дорогой, — сказала я. — Я буду осторожна. Ну? Они… Это…?

— И они, и это — все связаны с царским титулом! Отчётливо видны изогнутые края картушей^[88].

Он пытался говорить спокойно, но голос дрожал от волнения, а длинные, чувствительные пальцы касались камня с нежностью и лаской.

— Поздравляю, мой дорогой Эмерсон! — воскликнула я. — Можешь прочесть имена? (Убеждена, что мне не нужно объяснять моим образованным читателям: у царей Египта и Куша было несколько имён и титулов; на официальных памятниках всегда указывали по меньшей мере два из них.)

— Нужно протереть камень и подождать, пока солнце не будет находиться под лучшим углом, прежде чем я смогу что-то разобрать, — ответил Эмерсон. — Местный песчаник настолько чертовски мягок, что порядком выветрился. Но я думаю… — Наклонившись, он аккуратно подул на один из участков камня. — Я вижу знак, а ниже — два высоких узких иероглифа; первый, кажется, обозначает лист тростника. Затем — два длинных узких знака, рядом — два камыша. Да, кажется, я знаю. Знаки совпадают с теми, которые Лепсиус приводит как имя фараона Настасена^[89].

Чувства переполнили меня. Я вскочила на ноги и громко завопила: «Ура!».

Эмерсон ответил залпом сквернословия (очевидно, моё внезапное движение вызвало некоторое осыпание песка в траншею), а люди начали веселиться и танцевать. Я повернулась к Кемиту, который, как обычно, стоял в стороне, наблюдая за происходившим с иронической улыбкой.

— Пожалуйста, Кемит, принеси тонкую бумагу и волшебные палочки для рисования, — приказала я. — И одну из ламп.

Кемит обратил свои широкие тёмные глаза на меня.

— Настасен, — повторил он.

Он произнёс имя немножко по-другому, но я поняла.

— Да, разве это не чудесно? Первая пирамида, владельца которой мы можем идентифицировать — и тоже первыми.

Кемит пробормотал что-то на своём языке. Мне показалось, что я узнала одно из слов, которые входили в список Рамзеса. Оно означало «предзнаменование» или «знамение».

— Надеюсь на это, — улыбнулась я. — Надеюсь, что это — предвестие многих подобных открытий. Поторопись, Кемит — песок неустойчив, и мне не по вкусу, если профессор задержится там дольше, чем необходимо.

Что ж, нам удалось очистить камень и расшифровать надписи; они были, как и полагал Эмерсон, связаны с титулом царя Настасена Ка анкхре^[90], одного из последних правителей Мероитической династии. Стела, относящаяся к этому монарху, была передана Лепсиусом в Берлинский музей^[91]. В надписях на ней Настасен утверждал, что он получил царский венец из рук бога Амона, и описаны различные военные действия против захватчика с севера, которым, возможно, был персидский царь Камбиз^[92].

Это было действительно захватывающее открытие, заставившее нас напряжённо трудиться в течение нескольких дней; но к концу того времени даже надежда на дальнейшие находки не могла отвлечь меня от беспокойства по поводу бедного Реджи. Открытие Эмерсона выпало на шестой день после отъезда молодого человека. В тот вечер мы ожидали его прибытия, если бы карта оказалась ignis fatuus^[93], и он, как и обещал, повернул назад.

Настала ночь, а о Реджи ничего не было слышно. В тот вечер мы не упоминали о нём, и даже Рамзес проявил тактичную сдержанность, чего я совершенно не ожидала. В конце концов, говорила я себе, сегодня — самый ранний момент для возможного возвращения. А задержать как Реджи, так и его посланника могло, что угодно.

Но прошло ещё два дня без единой вести, и я стала опасаться самого худшего. Эмерсон чудесно изображал беззаботность, но, когда он думал, что я не смотрю на него, любимое лицо то и дело превращалось в никогда не виданную мной ранее бронзовую маску с застывшими морщинами.

Вечером восьмого дня я покинула лагерь и отправилась в пустыню, как будто магнитом притягивавшую меня. Небо на западе яростно пылало медью и аметистом; за горизонт цеплялся последний сверкающий луч солнца, вынуждаемый оставить царство живых для тёмной обители ночи. Блеск заката был вызван частицами песчаных вихрей. Я думала о страшных бурях, способных за час похоронить людей и верблюдов. Хуже всего было то, что мы ничего не знали о судьбе Реджи и его спутников. Спасательная экспедиция была бы безумием — если они уклонились от маршрута хотя бы на милю, их вполне можно было бы искать по всему свету.

Краски заката исчезли — не только потому, что солнце садилось, но и потому, что слёзы затуманивали глаза. Я стряхнула их; плач облегчает сердечную боль.

Я ощутила чьё-то присутствие — не звук или движение, но какое-то более таинственное ощущение. Обернувшись, я увидела Кемита.

— Вы плачете, леди, — сказал он. — Из-за юноши с огненными волосами?

— Из-за него и других храбрецов, возможно, погибших вместе с ним, — ответила я.

— Тогда осушите слёзы, леди. Они в безопасности.

— В безопасности! — воскликнула я. — Пришло сообщение?

— Нет. Но я говорю правду.

— Ты говоришь добрые слова, Кемит, и я ценю твою попытку развеселить меня. Но как же ты можешь знать их судьбу?