– Но ведь умирают, – сказал Кикс.

Скребун подполз поближе к старому механору, и понизил голос:

– Я боюсь, Дядюшка. Боюсь, что…

– Чего же тут бояться?

– В том-то и дело, что есть чего. Бегун сказал мне об этом. И Бегун боится, что кто-то из жутеров… кто-то из жутеров проник к нам.

Порыв ветра потянул воздух из дымохода, прокатился невидным клубком под сливами. Другой порыв поухал совой в тёмном закоулке поблизости. И явился страх, заходил туда и обратно по крыше, глухо, осторожно стукая когтями по крыше.

Дядюшка вздрогнул и весь напрягся, укрощая дрожь. У него изменился голос:

– Никто еще не видел жутера, – проскрежетал он.

Енот возразил:

– А его, может, вообще нельзя увидеть?

– Возможно, это так и есть, – согласился Бэмс, – Возможно, его нельзя увидеть.

Но разве не это же самое говорил человек? Призрак нельзя увидеть, привидение нельзя увидеть, но можно ощутить их присутствие. Ведь вода продолжает капать, как бы туго ни завернули кран, и кто-то скребётся в окно, и ночью еноты на кого-то свистят, но поутру нет никаких следов.

Кто-то поскрёбся в окно.

Глава 5

Глава 5

Скребун вскочил на ноги и замер – лапы подняты, зубы оскалены, обозначая рычание. Кикс весь превратился в слух, выжидая.

Кто-то поскрёбся опять.

– Открой дверь, – сказал механору Дядюшка, – Кто-то просится в дом. Открой, не бойся.

Кикс прошел через сгустившуюся тишину. Дверь, скрипнув, двинулась под его рукой. Он отворил, и тотчас в комнату юркнула белка, серой тенью прыгнула к Дядюшке и опустилась на его колени.

– Да это же Бася! – воскликнул Бэмс.

Скребун сел и спрятал клыки. Физиономия механора расплылась в дурацкой улыбке.

– Я видела, как он это сделал! – закричала Бася, – Видела, как он убил дятла. Он попал в него метательной палкой. И перья у дятла разлетелись в разные стороны. И на листике была кровь. Много, много крови... А-а-а...

– Бася, успокойся, – мягко произнес Дядюшка, – Не спеши, расскажи всё по порядку. Ты просто перепугалась. Ты видела, как кто-то убил дятла?

Бася всхлипнула, стуча зубками:

– Это Семён его убил.

– Семён?

– Раскин, которого зовут Семёном!

– Ты видела, как он метнул палку?

– Он метнул её другой палкой. Оба конца веревкой вот так связаны, он веревку потянул, палка согнулась…

– Я знаю, – сказал Дядюшка, – Знаю.

– Ты знаешь? Тебе все известно?

– Да, – подтвердил Дядюшка, – Мне всё известно. Это называется лук и стрела.

И было в его тоне нечто такое, отчего они вдруг все притихли, и комната показалась им огромной и пустой, и стук ветки по стеклу превратился в потусторонний звук, прерывающийся замогильный голос, воющий мертвяком, причитающий и безутешный.

– Ты говоришь, – лук и стрела? – вымолвил наконец Скребун, – А что такое лук и стрела?

«Да, что это такое? – подумал Дядюшка, – Что такое лук и стрела? Это начало конца. Это та самая кривая тропиночка, которая разрастается в бешеную дорогу всеобщей войны. Это игрушка, это оружие, это триумф человеческой изобретательности, зародыш атомной бомбы, символ целого образа жизни. И это слова из детской песенки:

Кто того дятла убил?

– Я ему бо́шку скрутил,

Клювом махнул воробей.

– Лук и стрелу смастерил,

Я того дятла убил!

Это то, что было забыто. И это то самое, что теперь воссоздано. То, чего я так опасался».

Бэмс выпрямился в кресле, медленно встал:

– Кикс, – сказал он, – мне понадобится твоя помощь.

– Разумеется, Дядюшка, – ответил маленький механор, – Только скажи.

– Новый корпус, – продолжал Бэмс, – Теперь я хочу воспользоваться новым туловищем. Тебе придется отделить мою мозговую коробку…

Кикс кивнул:

– Я знаю, как это делается, Дядюшка.

Голос Скребуна зазвенел от испуга:

– Что случилось, в чём дело, Дядюшка? Что ты задумал?

– Я должен пойти к модификантам, – раздельно произнес механор, – Пришло время просить у них помощи.

Глава 6

Глава 6

Серая тень скользила через лес, избегая прогалин, озаренных лунным светом. Тень знала – в лунном свете заметно её мерцание, и там её могли заметить, а этого допустить нельзя. Нельзя срывать охоту другим, которые последуют за ней. И это самое главное. Свободный мир надо тихо забрать себе...

Потому что другие последуют. Конечно, не сплошным потоком, всё будет тщательно рассчитано. По трое, по четверо, – и в разных местах, чтобы не всполошить живность этого восхитительного, и такого вкусного пространства.

Ведь если они всполошатся — всё пропало.

Тень присела на свои когтистые членики во мраке, приникла к земле, исследуя ночь напряженными, трепещущими усиками нервов. Выделяя знакомые импульсы, она фиксировала их в гное своего жидкого мозга, и откладывала в памяти для ориентировки.

Кроме знакомых уже ей сигналов, были загадочные – совсем, или наполовину. А в одном из них улавливалась страшная угроза…

Тень распласталась на земле, растёкшись прозрачной слизью, вытянув уродливую голову, отключила восприятие от наполняющих ночь живых писков, и сосредоточилась на том, что поднималось вверх по склону.

Это были двое, притом отличные друг от друга. Она мысленно зарычала, захлюпала трубчатым горлом, и там застрял хрип, а ее разрежённую плоть пронизало сладостное предвкушение пополам с мерзким страхом перед неведомым.

Тень тихо оторвалась от земли, собралась во влажный комок, и тихо поплыла над склоном, идя наперехват двоим.

Дядюшка Бэмс снова был молод, силен, и энергичен, вновь молод душой и телом. Проворно шагал он по за́литым лунным светом, продуваемым ветром холмам. Мгновенно улавливал шёпот листвы и чириканье ночных птах. И еще кое-что – свежие мысли толкались бодрой компанией в его голове:

«Ничего не скажешь, туловище хоть куда. Нержавеющее, титановое, крепкое – никакой молот не возьмет. Но не только в этом дело».

Механор живо шагал вперёд, размышляя на ходу:

«Вот уж никогда не думал, – говорил он себе, – Что новое туловище так много значит! Никогда не думал, что старое до такой степени износилось и одряхлело. Конечно, оно с самого начала было так себе, да ведь в то время и такое считалось верхом совершенства. Что ни говори, механика может творить чудеса.

И это постарались дикие механоры. Еноты договорились с ними, и они смастерили этот корпус. Вообще-то, еноты не очень часто общаются с этими стальными ребятами. Нет, отношения у них хорошие, все в порядке, но потому и в порядке, что они не беспокоят друг друга, не навязываются, не лезут в чужие дела».

Дядюшка замечал всё, что происходило вокруг. Вот кролик повернулся в своей норке. Вот вомбат вышел на ночную кормёжку – Бэмс сразу уловил вкрадчивое, вороватое любопытство в мозгу этого медлительного существа, за его маленькими глазками, которые глядели на него из орешника. А вон там, налево, свернувшись калачиком, под деревом спит медведь и видит сны, мечтательные сны обжоры – дикий мёд и выловленная из ручья рыба с приправой из термитов, которых можно слизнуть с перевернутого пня.

Это было поразительно – и, однако, вполне естественно. Так же естественно, как ходить, поочередно поднимая ноги. Так же естественно, как обычный слух. Но ни слухом, ни зрением этого не назовёшь. И воображение тут ни при чем. Потому что сознание Дядюшки представлялось ему вполне вещественным, и чётко воспринимало и кролика в его норе, и вомбата в кустах, и медведя под деревом. Он размышлял на ходу:

«И у самих диких механоров теперь такие же туловища, – сказал он себе, – ведь если они сумели смастерить такое для меня, так уж себе и подавно изготовили.