– Теперь там есть огни, – мягко произнёс Скребун, – Сегодня ночью по всему миру светят огни. Огни горят везде.

– Знаю, знаю, – сказал Дядюшка, – Сейчас стало даже лучше, чем было прежде.

Кикс протопал в угол, где стояло сверкающее туловище, поднял руку и почти нежно погладил новенький кожух.

– Я очень благодарен енотам, что они подарили мне этот корпус, – сказал механор, – Да только зачем это? Достаточно подлатать немного старый, и он еще вполне послужит.

– Просто мы тебя очень любим, – объяснил Скребун – Еноты в таком долгу перед тобой. Мы и раньше пытались что-нибудь сделать для тебя, но ведь ты нам никогда не позволял. Вот взял бы ты, и разрешил нам построить тебе новый дом, современный дом со всякими новинками. Красивый, железный. Ты подумай хорошенько, Дядюшка,

Дядюшка покачал головой:

– Это совершенно бесполезно, ведь я все равно не смогу там жить. Понимаешь, для меня дом – здесь. Эта усадьба всегда была моим домом. Только латайте ее время от времени, как мое туловище, и мне ничего другого не надо.

– Но ты совсем одинок.

– Ничего подобного, – возразил Бэмс, – Здесь полно народу.

– Полно народу? – переспросил Скребун.

– Это люди, которых я знал. Память.

Маленький механор тем временем не мог оторваться от нового корпуса:

– Ух ты, какое туловище! – восхищался Кикс, – Вот бы примерить.

– Кикс! – завопил Скребун, – Сейчас же пойди сюда. Не смей трогать…

– Оставь ты этого юнца в покое, – вмешался Дядюшка, – Пусть зайдёт, когда я буду посвободнее…

– Нет, этому не бывать, – отрезал Скребун.

Ветка поскреблась по оконной раме, тонкими пальцами постучалась в стекло. Брякнула черепица, ветер прошёлся по крыше легкой, танцующей походкой.

– Хорошо, что вы заглянули, – произнес Дядюшка, – Мне надо вам кое-что сказать.

Он покачивался в кресле взад-вперед, и один полоз поскрипывал.

– Меня не хватит навечно, – продолжал Бэмс, – Семь тысяч лет тяну, как ещё до сих пор не рассыпался.

– С новым туловищем тебя еще на трижды семь тысяч лет хватит, – возразил енот.

Старый механор покачал головой:

– Я не о туловище, а о мозге говорю. Всё-таки техника. Хорошо сработан, на совесть, но навечно его всё равно не хватит. Рано или поздно что-нибудь поломается, и тогда конец моему мозгу.

Кресло поскрипывало в притихшей комнате.

– А это значит смерть, и я умру, – продолжал Дядюшка, – просто умру. Все правильно – так положено. Так всё и устроено в мире. Все равно от меня уже никакого толку. Был я когда-то нужен. Но стал стар. Очень стар.

– Да что ты такое говоришь, Бэмс? Ты нам всегда будешь нужен, – мягко возразил Скребун, – Как мы без тебя? Без тебя нам не справиться.

Но Дядюшка продолжал своё, словно и не слышал его:

– Помолчи, лучше послушай меня. Мне надо рассказать вам про Раскиных. Надо вам объяснить. Чтобы вы поняли.

– Конечно говори. Я постараюсь понять, – ответил енот.

– Вы, еноты, называете их раскиными, но это ничего. Называйте как хотите, лишь бы вы знали, кто они такие.

– Да ты сам иногда называешь их людьми, а иногда называешь раскиными, – заметил Скребун, – Не понимаю.

Дядюшка продолжил:

– Все те, кого ты имеешь в виду, говоря «раскины», были люди, и они правили Землей. И среди них была одна семья по фамилии Раскин. У всех человеческих семей разные фамилии. У этой семьи, повторюсь, фамилия – Раскин. Вот эти самые Раскины и сделали для вас великое и замечательное дело.

Скребун с любопытством спросил:

– Какое замечательное дело?

Дядюшка крутнулся вместе с креслом и остановил его, обратившись к еноту:

– Я стал забывчивым, всё забываю. Чуть что, сбиваюсь.

– Ты говорил о каком-то замечательном деле, которое сделали для нас раскины.

– Что? Ах, да. Вот именно. Вы должны присматривать за ними. Главное – присматривать.

Он медленно раскачивался в кресле, а мозг его захлестнули мысли, перемежаемые скрипом качалки:

«Вот же чёрт возьми, чуть не сорвалось с языка, – говорил он себе, – Чуть не погубил мечту…

Но я вовремя вспомнил. Да, Иван Раскин, я вовремя спохватился. Я сдержал слово, Иван. Я не сказал Скребуну, что еноты когда-то были всего-навсего бессовестными воришками, и что обязаны людям своим сегодняшним положением. Ни к чему им об этом знать. Пусть держат голову высоко. Пусть продолжают свою работу. Старые легенды забыты, и не надо извлекать их из той глубины.

А как хотелось бы рассказать им... Видит бог, хотелось бы рассказать. Предупредить их, чего надо остерегаться. Рассказать им, как мы искореняли старые представления у дикарей, которых привезли сюда из Европы. Как отучали их от того, к чему они привыкли. Как стирали в их мозгу понятие об оружии, как учили их миру и любви.

И как мы должны быть начеку, чтобы не прозевать тот день, когда они примутся за старое, когда возродиться старый человеческий образ мыслей».

– Но ты же сказал.., – не унимался Скребун.

Дядюшка сделал рукой отрицательный жест:

– Это пустяки, не обращай внимания, Скребун. Мало ли что плетёт старый механор. У меня иной раз жужжит в транзисторах, и я начинаю заговариваться. Мозги перегреваются. Слишком много о прошлом думаю, а ведь ты сам говоришь, что прошлого нет.

Кикс присел на корточках, глядя на Дядюшку:

– Конечно же, нет, – подтвердил он, – Мы со Скребуном проверяли и так, и сяк – все данные сходятся, все говорят одно. Прошлого нет. Никогда и не было!

– Ему негде быть, – подтвердил слова маленького механора Скребун, – Когда идешь назад по временной оси, тебе встречается совсем не прошлое. а другой мир, другая категория сознания. Хотя вокруг всё то же самое, или почти то же самое. Те же деревья, те же реки, те же горы, но всё-таки это иной мир. Потому что он по-другому существовал, по-иному двигался. Предыдущий миг времени – вовсе не предыдущий миг, а совсем другой, особый сектор времени. Мы все время живём в пределах одной и той же секунды. Двигаемся в её рамках, в рамках крохотного отрезка времени, который отведен нашему миру.

– Наш способ измерять время никуда не годится, – подхватил Кикс, – Именно он и мешал нам верно представить себе время. Мы всё время думали, что перемещаемся во времени, а фактически всё было по-другому, и совсем не похоже на наше представление о нём. Мы двигались вместе со временем. Мы говорили: еще секунда прошла, еще минута прошла, еще час, еще день, – а на самом деле ни секунда, ни минута, ни час никуда не делись. Все время оставалась одна и та же секунда. Просто она двигалась – и мы двигались вместе с ней. Координаты оказались иными.

Бэмс кивнул:

– Я понял эту мысль. Получается, как, например, брёвна в реке. Или как щепки, которые несет течением. На берегу одна картина сменяется другой, а поток все тот же.

– Сравнение подходящее, – сказал Кикс, – С той лишь разницей, что время – твёрдый поток, и разные миры в нём зафиксированы крепче, чем брёвна в реке.

Дядюшка склонил голову, искоса глядя на енота:

– И как раз в этих других мирах живут жутеры?

Скребун кивнул:

– Так и есть. А где же им еще жить?

– И ты теперь, я думаю, строишь планы, как проникнуть в эти миры? – вопросительно заключил Дядюшка.

Скребун легонько почесал между ушами.

– Ну конечно же, он чертит в голове план, – подтвердил Кикс, – Мы ведь нуждаемся в пространстве.

– Но ведь жутеры…

Енот поднял вверх лапу, перебивая Бэмса:

– Может быть, они не все миры заняли. Может быть, есть ещё свободные. Если мы найдем незанятые миры, они нас выручат. Если не найдем – нам туго придется. Перенаселение вызовет волну убийств. А волна убийств отбросит нас к тому месту, откуда мы начинали. Но такое пространство нам не подходит. Надо что-то делать...

– Убийства уже происходят, – тихо произнес Дядюшка.

Скребун наморщил лоб и прижал уши:

– И убийства эти какие-то странные. Убьют, но не съедают. И крови не видно. Как будто шёл-шёл зверь – и вдруг упал замертво. Наши медицинские механоры скоро с ума сойдут. Никаких ни внутренних, ни внешних изъянов нет. Никаких причин для смерти.