Виктор согласно кивнул:

– Понятно. И вы по-прежнему твердо намерены обратиться к людям?

Павел кивнул:

– Я обязан это сделать. Уверен, вы меня поймёте, Виктор Борисович. Это для меня… это… ну, в общем, что-то вроде религии, что-ли. Я в это верю и обязан рассказать другим, что существует лучший мир и лучшая жизнь. Должен указать им дорогу. Объяснить свои умозаключения. Всё-таки, я много пережил.

– Мессианство, – произнес Раскин.

Окунев выпрямился:

– Ну вот, так я и знал. Начинаете свою любимую демагогию. Насмешка не…

– Павел, не говорите так. Вовсе я не насмехаюсь, – мягко возразил Виктор.

Он поставил калейдоскоп торчком и принялся его поглаживать, размышляя: «Не готов… Еще не готов… я должен в себе разобраться. Хочу ли я, чтобы он понимал меня так же хорошо, как я его понимаю?»

– Послушайте, Павел Сергеевич, – сказал он, – подождите день-два. Потерпите немного. Два дня, не больше. А потом побеседуем с вами ещё раз.

Окунев мотнул головой:

– Я прождал достаточно долго.

Раскин сделал упреждающий жест ладонью:

– Послушайте меня, пожалуйста – мне нужно, чтобы вы поразмыслили вот о чём… Человек появился миллион лет назад, он был тогда просто животным. Потом шаг за шагом взбирался вверх по лестнице эволюции. Шаг за шагом одолевал трудности и созидал свой образ жизни, созидал свою философию, вырабатывал свой подход к решению практических проблем. Сегодняшние возможности человека намного выше вчерашних. Завтра они будут больше сегодняшних. Впервые за всю историю своего племени человек, что называется, начинает осваивать технику игры. Можно сказать, он только-только пересек стартовую черту. Дальше он в более короткий срок пройдет куда больше, чем прошёл до сих пор.

Может быть здесь, такого блаженства, как под землёй, в Каверне, не будет, но, может быть, нас ждет нечто совсем другое. Возможно, человечество – серенький воробушек рядом с игрецами. Но это наша жизнь. То, за что боролся человек. То, что он построил своими руками. Предначертание, которое он сам выполнял.

Он ещё раз внимательно посмотрел собеседнику в глаза, и продолжил:

– Страшно подумать, Павел, неужели в ту самую минуту, когда из нас начинает получаться толк, мы променяем свою судьбу на другую, о которой ровным счетом ничего не знаем, даже не догадываемся, чем она чревата?

– Я вас понял. Хорошо, подожду, – ответил Окунев, – Подожду день-два. Но предупреждаю – вам от меня не отделаться. Не удастся меня переубедить.

– Большего я и не прошу, – Раскин встал и протянул ему руку, – По рукам?

Но, пожимая руку Павла, он уже знал, что всё это понапрасну. Серемар не Серемар, а человечество стоит перед решающей проверкой. И его учение только усугубляет все дело. Потому что модификанты своего никогда не упустят… Если он, верно угадал, если они задумали таким способом избавиться от человечества, то у них всё предусмотрено. К завтрашнему утру так или иначе не останется ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка, которые не посмотрели бы в эту чёртову игрушку. Да, и почему непременно калейдоскоп? Один бог ведает, сколько ещё способов они знают… И что они могли сделать с этой игрушкой, если она может изменять сознание?

– Всего хорошего, я пойду, – поднявшись со стула, сказал Окунев, и вышел из кабинета.

Глава 6

Глава 6

Виктор, проводив взглядом человека-игреца, подошел к окну. Очертания домов озарялись новой световой рекламой, какой не было прежде. Какой-то диковинный узор озарял ночь многоцветными вспышками. Вспыхнет – погаснет, вспыхнет – погаснет, словно кто-то крутил огромный калейдоскоп.

Раскин стиснул зубы – этого следовало ожидать. Он вспомнил о разговоре с модификантом.

Мысль о Федьке наполнила его душу лютой ненавистью. Так вот для чего он вызывал его к видеофону – лишний раз втихую посмеяться над людьми… Очередной жест шулера, который снизошел до того, чтобы намекнуть лохам, в чем подвох, когда их уже обвели вокруг пальца и поздно что-то предпринимать.

«Надо было перебить их всех до единого», – сказал себе Виктор и подивился тому, как трезво и бесстрастно его мозг пришел к такому выводу, – «Искоренить, как искореняют опасную болезнь!».

Но человек отверг насилие как средство решать общественные и личные конфликты. Вот уже двести двадцать пять лет, как люди не убивают друг друга.

«А ведь мне достаточно было протянуть руку, чтобы… – тут Раскин остолбенел, осененный догадкой, – Да, всего лишь протянуть руку… И я это сделал! Я взял в руки этот проклятый калейдоскоп! И это даже не телепатия, не чтение мыслей. Федька знал, что произойдёт, знал заранее, конечно! Особое предвидение, умение заглянуть в будущее. Хотя бы на час-другой вперед, а больше и не требовалось. Они могут смотреть в будущее!

Вот оно что, – Федька, и не он один, – все модификанты знали про Окунева. Мозг, наделённый даром проникать в чужие мысли, может легко выведать всё, что нужно».

Глядя на цветные вспышки, он представил себе, как тысячи людей сейчас видят их. Видят, и сознание их поражает внезапный шок – Учение Серемара, наконец-то! Веками искали – и вот обрели. Но обрели в такую минуту, когда человеку лучше бы вовсе не знать его.

В своем отчете Окунев написал: «Я не могу сообщить объективных данных, потому что у меня нет для этого нужных определений». Всё верно – у него и теперь, разумеется, нет нужных слов, зато есть кое-что получше: многомиллионная аудитория, слушатели, способные почувствовать искренность и убежденность тех слов, которыми он располагает. Слушатели, наделённые новым свойством, позволяющим хотя бы отчасти уловить величие того, что принес им человек-игрец!

Чёртов Федька – всё предусмотрел! Он ждал этой минуты. И превратил учение кормыша в учение против человечества!

Потому, что само это учение приведет к тому, что человек уйдёт под землю. Сколько его ни вразумляй, он все равно уйдёт! Во что бы то ни стало. Единственная надежда победить в поединке с Окуневым заключалась в том, что он, этот человек-игрец, до «эффекта калейдоскопа», был бессилен описать виденное, рассказать о пережитом, не мог довести до сознания людей то, что его волновало. Выраженная заурядными земными словами, его мысль прозвучала бы тускло, неубедительно. Даже если бы ему поверили в первую минуту, эта вера была бы непрочной, людей можно было бы переубедить. Теперь надежда рухнула, ведь слова Павла уже не покажутся тусклыми и неубедительными. Люди ощутят, что такое Каверна, так же явственно, так же живо, как это ощущает сам Окунев.

И земляне спустятся в Каверну, отдав предпочтение этому новому Эдему.

А Земля, да и вся Солнечная система, будет в распоряжении нового племени, племени модификантов, они будут создавать культуру по своему вкусу, и вряд ли эта культура пойдет по тому же пути, что цивилизация предков.

Тяжёлые мысли одолевали сознание Раскина:

«Этому уроду нужно было связаться со мной именно в этот момент, прямо перед визитом человека-игреца. И только для того, чтобы я, согласно теории кормыша Серемара, осознал чаяния Окунева, и согласился с ним... Калейдоскоп! И не один! После моего интервью такие игрушки приобрели тысячи, а может, и миллионы людей. И все они в них заглянули – обычное человеческое любопытство, только и всего! А какие последствия...»

Виктор нахмурился, соображая, в чем сила этих мелькающих узоров. Возможно, они действуют особым образом на какой-то центр в мозгу… «До сих пор центр этот не работал, время не приспело, а тут его подхлестнули, и он включился. Так?»

Раскин покачал головой:

«Но ведь это явно не всё! Он что-то ещё задумал. Что-то более опасное для человека. В Каверну уйдут не все. Но куда можно ещё направить людей? В космос? Это можно ограничить. На простом гравилёте не отправишься на Альфа-Центавра. А может я всё придумываю? Того, чего не видно явно, пока я опасаюсь переворота в умах, который может произойти из-за заявления Окунева? Это точно не всё, тут кроется какая-то загадка. От этих ребят можно ожидать чего угодно».