– То есть, семантика, – сказал Рскин

Модификант раздражённо потряс головой:

– Называйте как хотите, вся суть в том, что вам понятна не только формулировка, но и подразумеваемая мысль собеседника. Это почти телепатия, но не совсем. Кое в чем даже получше телепатии.

– Ну хорошо, а как этого достичь? Как вы предлагаете…

В ответ прозвучал язвительный смех:

– Нет, ты сперва подумай как следует, Виктор… Реши, так ли уж вам это нужно. Потом можно и потолковать.

– Сделку предлагаете? – сказал Раскин.

Федька кивнул. Виктор вопросительно посмотрел на него:

– С подвохом небось?

Модификант рассмеялся:

– Даже с двумя. Найдёте, потолкуем и об этом.

– Ну, а что вы хотите получить взамен?

– Много чего, – ответил собеседник, – Но ведь и вы внакладе не останетесь, не переживай.

Экран погас, а Раскин все еще глядел на него невидящими глазами. Подвох? Разумеется. Ясно как день.

Он плотно зажмурился и услышал стук крови в мозгу:

«Что там говорили про учение Серемара в те далекие дни, когда оно было утеряно? Будто за несколько десятилетий оно продвинуло бы человечество вперед на сотню тысяч лет. Что-то вроде этого… Оставался вопрос – а куда, в какую сторону двинулось бы тогда человечество? В какие необозримые дали? В чём прагматичность выбора? О чём не сказал модификант? Вопросы, одни только вопросы...

Тысячи лет развития? Допустим, гипербола, но не такая уж большая. Так сказать, позволительное преувеличение. Человек по-настоящему понимает другого человека, воспринимает его мысли не искаженно, видит не только слова, но и вложенный в них смысл, оценивает точку зрения другого, как свою собственную. И включает её в мерки, с которыми подходит к тому или иному вопросу. Конец недоразумениям, конец предвзятости, подозрительности, препирательствам – ясное, полное осознание всех спорных сторон всякой проблемы. Применимо в любой области человеческой деятельности. В социологии, в психологии, в технике, – какую грань цивилизации ни возьми. Конец раздорам, конец нелепым ошибкам, честная и разумная оценка наличных фактов и идей.

Сто тысячелетий за несколько десятков лет? Что ж, пожалуй, не так уж и невероятно.

А подвох?… Или никакого подвоха нет? Действительно ли эти странные люди решили уступить? В обмен на что? Или это кошелёк на веревочке, а за углом Федька со смеха покатывается?…

Сами они не использовали учение. Естественно, они-то в нем не нуждаются. У них есть телепатия, их она вполне устраивает. Для чего индивидуалистам средство понимать друг друга, когда они отлично обходятся без такого понимания. Эти страннолюди в своих взаимоотношениях довольствуются теми контактами, которые необходимы, чтобы обеспечить свои интересы, но не больше того. Они сотрудничают для спасения своей шкуры, но радости им это не доставляет.

Предложение от души? Приманка, чтобы отвлечь внимание и тем временем незаметно провернуть какую-то махинацию? Розыгрыш? Подвох?…»

Раскин покачал головой. Пойди разберись. Разве угадаешь побуждения и мотивы модификанта!

Глава 5

Глава 5

С приближением вечера стены и потолок кабинета пропитались мягким скрытым светом, он становился все ярче по мере того, как сгущалась темнота. Раскин поглядел на окно – чёрный прямоугольник с редкими вспышками реклам, озаряющих контуры зданий.

Он нажал кнопку, соединяясь с секретарём:

– Простите, я вас задержал. Совсем забыл про время.

– Ничего, Виктор Борисович, – ответил секретарь. – Вас тут ждет посетитель. Окунев, Павел Сергеевич..

– Окунев?

– Да-да, тот самый. Исследователь из Каверны.

– Понятно, – тоскливо произнес Раскин, – Пусть войдет.

Он едва не забыл про человека-игреца и его угрозы.

Виктор рассеянно поглядел на стол, задержал свой взгляд на калейдоскопе: «Забавная игрушка… Оригинальная вещица. Бесхитростная забава для простодушных умов далекого прошлого. Но для сынишки это будет событие. Нужно глянуть хоть разок...»

Он протянул руку, взял калейдоскоп, поднес его к глазу. Преображенный свет в трубке создал буйную комбинацию красок, какую-то геометрическую фантасмагорию. Раскин слегка повернул игрушку – узор изменился. Повернул еще…

Совершенно внезапно мозг насквозь пронзила острая, щемящая мука, краски ярко обожгли сознание ни с чем не сравнимой болью. Игрушка выпала из руки, калейдоскоп со стуком упал на столешницу. Раскин ухватился руками за край стола.

«Вот так детская игрушка! – подумал он с содроганием, – Что со мной? Что происходит?»

Через несколько секунд недомогание прошло, дыхание успокоилось, а он всё сидел будто каменный.

«Странно… Странно, почему эта штука так на меня подействовала? Или калейдоскоп тут вовсе не при чем? Приступ? Сердце шалит? Да нет, вроде бы рановато. И ведь он совсем недавно проверялся».

В этот момент щёлкнула дверь, и Виктор поднял взгляд на посетителя.

Окунев степенно, не торопясь, подошел к столу и остановился.

Раскин с трудом смог кивнуть:

– Слушаю вас, Павел Сергеевич.

– Хочу попросить прощения, я вспылил тогда, в саду, – начал Окунев, – и, видать, зря. Мне думалось, что вы меня обязаны понять, хотя почему, собственно, обязаны? И меня такая досада взяла… Судите сами: возвращаюсь из Каверны, чувствую, что все-таки не напрасно столько лет провел там в ангарах. Думал всё, что я пережил, когда посылал людей на эксперимент, окупилось, что ли. Да, я возвращаюсь с известием, которого ждал весь мир, с таким известием, что лучшего и представить невозможно! И мне, казалось, вы это сразу поймете, все люди поймут! У меня было такое чувство, словно я принес им ключи от рая. Ведь это так и есть, Виктор Борисович… Так и есть, другого слова я не могу подобрать.

Окунев оперся ладонями о стол и наклонился вперед.

– Неужели вы меня не понимаете, председатель? – произнес он шёпотом. – Ну хоть сколько-нибудь?…

А у Раскина в этот момент дрожали руки, он опустил их на колени и сжал в кулаки до боли в суставах.

– Понимаю, – прошептал он в ответ, – кажется, я всё понимаю.

Он и в самом деле понял...

Понял больше того, что ему сказали слова. Он физически ощутил кроющуюся за словами тревогу, мольбу, горькое разочарование. Ощутил так явственно, будто сам на минуту стал человеком-игрецом, и говорил за него.

– Что с вами, Виктор Борисович? – испуганно воскликнул Павел, – Что случилось?

Раскин пытался заговорить, но слова не давались ему. Горло словно закупорило пробкой боли. Он боялся, что не сможет больше вдохнуть. Сделал усилие и с натугой, тихо заговорил:

– Скажите, Павел Сергеевич… Вы, когда находились в Каверне, в облике игреца, вы там приобрели много новых качеств. Верно? Много такого, чего человек совсем не знает или представляет себе очень смутно. Вроде мощной телепатии… Или, скажем…

– Да, – подтвердил Окунев, – я многое там приобрел. Но ничего не сохранил. Это так. Как только снова стал человеком, так и вся моя натура снова стала прежней, человеческой. Ничего не прибавилось. Остались только смутные воспоминания и… Трудно подобрать точные слова, поймите... Ну, и тоска какая-то, что ли.

– Значит, вы не сохранили ничего из качеств, которыми обладали, когда были игрецом?

– Совершенно ничего.

– Подумайте хорошенько, скажите – а не осталось у вас способности внушить мне какую-нибудь важную для вас мысль? Сделать так, чтобы я воспринял что-то так же, как вы воспринимаете?

Павел развёл руками:

– Увы, нет.

Раскин вытянул руку, подтолкнул пальцем калейдоскоп. Он откатился и снова замер. С усилием спросил:

– А по какой причине вы сейчас вернулись?

Ненадолго задумавшись, Окунев поднял взор на собеседника, и уверенно сказал:

– Чтобы найти общий язык с вами. Сказать, что я совсем не обижаюсь. И попытаться объяснить вам свою позицию. Просто мы по-разному глядим на вещи, только и всего. Стоит ли из-за этого ссориться…