После знакомства с этим преданием большинству читателей покажется вполне убедительной гипотеза Весельчака, что человек введён в повествование намеренно, как антитеза всему, что олицетворяет собой Енот, как этакий воображаемый противник, персонаж искусно придуманной социологической басни.

В пользу такого вывода говорят и многократные свидетельства отсутствия у человека осознанной цели, его непрестанных метаний и попыток обрести достойный образ жизни, который упорно не даётся ему в руки, потому, быть может, что он никогда сам не знает точно, чего хочет. Есть над чем задуматься, сидя у ночного костра...

Голубое сказание. Эдем. Глава 1

ГОЛУБОЕ СКАЗАНИЕ. Эдем

Глава 1

…И вот он стоит перед ангаром. Приникшее к земле чужеродное тело, которое решительно не сочеталось с пурпурной мглой Каверны, испуганное творение, сжавшееся в комок от страха перед величием подземного мира.

Существо, бывшее некогда Павлом Окуневым, смотрело на ангар, широко расставив крепкие ноги:

«Чужое тело… Как же сильно я отдалился от людей. Ведь оно совсем не чужое. В этом строении я жил, мечтал, думал о будущем. Его я покинул со страхом в душе, и возвращаюсь также, со страхом в душе.

Меня обязывает к этому память о людях, которые были подобны мне до того, как я стал другим, до того, как обрел жизнерадостность, бодрость, счастье, недоступные человеку».

Ворила коснулся его боком, и душу Павла согрело веселое дружелюбие бывшего енота, осязаемое дружелюбие, товарищество, и любовь, которые, надо думать, существовали всё время, но о которых он и не подозревал, пока оставался человеком, а Ворила – енотом.

Сознание уловило мысли енота.

– Не делай этого, дружище, – говорил Ворила.

– Я обязан, понимаешь, – ответил Павел чуть ли не со стоном, – Для чего я вышел из ангара? Чтобы выяснить, что же такое на самом деле Каверна. Теперь я могу рассказать им об этом, могу принести долгожданный ответ. Иначе всё было зря...

«Ты обязан был сделать это давным-давно, – произнес мысленный голос, неясный, далекий человеческий голос откуда-то из недр его кавернианского сознания, – Но из трусости ты всё откладывал и откладывал. Ты бежал, потому что боялся возвращаться. Боялся, что тебя снова превратят в человека».

– Мне будет одиноко, – сказал Ворила, сказал, не произнеся ни слова, просто Павлу передалось чувство одиночества, послышался раздирающий душу прощальный звук. Как будто его сознание и сознание енота на миг слились воедино.

Он стоял молча, и в нём поднималось отвращение. Отвращение при мысли о том, что его снова превратят в человека, вернут ему неполноценное тело, неполноценный разум.

– Я пошел бы с тобой, – сказал Ворила, – Но ведь я не выдержу, могу при этом умереть. Ты же знаешь, я совсем одряхлел. И блохи заели меня, старика. От зубов одни пеньки остались, желудок толком не работал. А какие ужасные сны мне снились! Маленьким я любил играться с кроликами, а перед уходом, даже во сне кролики прятались от меня.

– Ты останешься здесь, – сказал Окунев, – Я вернусь сюда.

«Если смогу убедить их, - подумал он, - Если получится… Если сумею им объяснить».

Он поднял широкую голову и проследил взглядом череду холмов, переходящих в высокие горы, окутанные розовой и пурпурной мглой. Молния прочертила в небе зигзаг, озаряя облака ликующим светом.

Медленно, неохотно он побрёл вперед. На крыльях ветра прилетел какой-то тонкий запах, и он вобрал его всем телом, точно кот, катающийся по мяте. Нет, не запах, конечно, просто он не мог подобрать лучшего, более точного слова. Пройдут годы, и кто-нибудь из вновь пришедших разработает новую терминологию.

Как рассказать им о летучей мгле, что стелется над холмами? О чистой прелести этого запаха? Какие-то вещи они, конечно, поймут. Что здесь не ощущаешь потребности в еде и никогда не хочешь спать, что нет ничего похожего на терзающие человека неврозы. Это они поймут, потому что тут вполне годятся обыкновенные слова, годится существующий язык.

Но как быть с остальным – со всем тем, что требует новых слов, иного понимания? С чувствами, которых человек еще никогда не испытывал? С качествами, о которых он и не мечтал? Как рассказать о небывалой ясности ума и остроте мыслей, о способности использовать свой мозг до последней клеточки? Обо всем том, чего человек никогда не знал и не умел, потому что его организм лишен необходимых свойств.

«Я напишу об этом, – сказал он себе, – Сяду и, не торопясь, все опишу».

А впрочем, слово, запечатленное на бумаге, тоже далеко не совершенное орудие…

Над кварцевой шкурой ангара выступал сверхпрочный телемонитор, и Павел доковылял до него. По небольшому экрану бежали струйки сгустившегося кислотного тумана, поэтому он выпрямился перед ним во весь рост.

Сам-то он всё равно ничего не разглядит, зато люди внутри увидят его. Люди, которые ведут непрерывные наблюдения, следят за бушующей стихией Каверны, за неистовыми ураганами и аммиачными дождями, за стремительно летящими облаками смертоносного метана. Ведь людям это место представляется только таким.

Подняв переднюю лапу, он быстро начертил на влажной поверхности буквы, написал задом наперед свою фамилию.

Они должны знать, кто пришел, чтобы не было ошибки. Должны знать, какую программу закладывать. Иначе его могут преобразовать в чужое тело. Возьмут не ту матрицу, и выйдет из конвертера кто-то другой: юный Дмитрий, или Пажитнов, или Старых. Ошибка может оказаться роковой.

Аммиачный дождь сначала размазал, потом вовсе смыл буквы. Окунев написал их снова.

Уж теперь-то разберут. Прочтут и поймут, что вернулся с отчетом один из тех, кого преобразовали в игреца.

Он опустился на каменистую поверхность и быстро повернулся к двери преобразовательного отсека. Она медленно отворилась ему навстречу.

– Прощай, Ворила, – тихо вымолвил Павел.

Тотчас в мозгу зазвучало тревожное предупреждение: «Ещё не поздно! Ты ещё не вошёл. Еще можешь передумать. Повернуть кругом и бежать. Бежать отсюда!»

Мысленно скрипя зубами, он решительно всё-таки пошел вперед. Ощутил металлический пол под ногами, почувствовал, как позади него закрылась дверь. Уловил напоследок обрывок мыслей енота, а потом воцарился мрак.

Перед ним была камера преобразователя, и он направился к ней вверх по наклонному ходу. «Человек и енот уходили вдвоем, – подумал он, – и вот теперь человек возвращается один».

*****

Пресс-конференция проходила успешно. Текущая информация содержала одни приятные новости.

– Да-да, – сообщил репортёрам Виктор Раскин, – Недоразумение на Венере полностью улажено. Достаточно было представителям сторон встретиться и побеседовать вместе. Эксперименты по жизнеобеспечению в холодных лабораториях на Плутоне протекают нормально. Экспедиция к Альфе Центавра стартует, как было предусмотрено, вопреки всем слухам о том, что она будто бы срывается. Скоро действительно появятся новые разработки гравилётов.

Ничего сенсационного. Никаких броских заголовков. Ничего потрясающего для «Последних известий».

– Тут Григорий Козин попросил меня напомнить вам, уважаемые, – продолжал Раскин, – что сегодня исполняется двести двадцать пять лет с того дня, как на Земле было совершено последнее убийство. Двести двадцать пять лет без единого случая преднамеренного лишения жизни.

Он откинулся в кресле, изобразив улыбку, хотя в душе с содроганием ждал вопроса, который неминуемо должен был последовать. Однако они ещё не были готовы задать этот вопрос, сперва полагалось выполнить некий ритуал, без которого не обходилась ни одна пресс-конференция.

Максим Сафонов, заведующий отделом печати «Всех новостей», прокашлялся, словно собираясь сообщить нечто важное, и спросил с наигранной торжественностью:

– Виктор Борисович, а как ваш наследник?

Лицо Раскина просияло: