– Нет, нет, нет! – прокричала она, остановившись на пешеходном переходе. Я не хотела ничего плохого, ведь я его любила.
Небо почернело. Серость и оттого безмятежность мира давила, угнетала и внушала мысль о том, что с ней что-то не так. Автомобили, думала Амалия. Сколько шума. Красные, желтые, черные, желто-черные. Наверное, Амалия выбрала бы черную. Да, именно черную. Автомобили начинали сигналить, но она стояла и шептала без остановки: "Я любила, я – любила…".
И река осознания начинала выходить из берегов.
Наступило утро. Небо медленно наполнялось едва уловимыми оттенками красного, желтого и розового. От былой серости и однотонности мира ничего более не оставалось. И если вчера Амалии казалось, что её жизнь является трагедией, то сейчас к ней приходило осознание того, что в жизни всё циклично, пусть и невыносимо. Она лежала на своей кровати, закутанная в белое мягкое одеяло и смотрела в окно, которое словно портал в другой мир смотрело прямо на неё. А там, за этим окном столько мыслей других людей, столько человеческих судеб, столько внезапных смертей, внезапных вспышек счастья и надежды. Но Амалия находилась здесь – в комнате, в своей кровати, в одиноком и беспечном существовании. В углу стоял письменный стол. Повсюду были разбросаны книги, блокноты, мысли, переживания, чувства. Но вдруг яркой вспышкой в её сознание проникла страшная беспокойность. Шепот сквозь голову, сквозь уши, сквозь каждую клеточку тела, сквозь кожу наконец проходило, как электрический ток: проходило и прожигало. А вокруг ведь – там, за окном! – люди. И они смотрят, кричат, вопли расплескиваются по лицу мелкими обжигающими каплями. А вдруг они знают о том, что она вчера выпила слишком много этого чертового вина и теперь вынуждена валяться и думать о том, что же ей делать завтра, чем же ей заняться помимо работы, помимо всего того, что ей необходимо. "Амалия, Амалия" – разносилось в её голове. Почему же с ней он просто не поступил иначе, почему её покинул тот, с кем она познакомилась тогда на улице Айвазовского? И вновь небо стало покрываться серой пленкой, мелкими чернеющими мазками. То ли уголь, то ли кляксы от чернил. Необъяснимая тревога, страх. "Он меня забыл, он меня оставил здесь одну!" – разносилось и разносилось повсюду, переходило на руки, на волосы, на тело. Страх. Страх. А ведь Амалия его любила!
Вдруг раздался телефонный звонок. Она сняла трубку. В комнате повисла тишина.
– Да, я завтра выйду на работу, Алан, – произнесла Амалия. – Только если погода будет хорошей.
И она рассмеялась. Положила трубку и продолжала смеяться, не замечая, как на глазах появляются слезы, как этот смех перерастает в горький плач. А ведь она его любила!
Как же я его любила и ждала, думала Амалия, упершись головой о подушку. Как же я его любила и всегда уверяла себя в его честности. О, как я ошибалась, говорила себе Амалия, встав с кровати и пройдя в ванну. Как я ошибалась! Да что он мог думать? И совершенно я уверена, что он психически здоров. Просто трус, сбежавший в могилу! О нет, что я говорю? Да что он мог думать?
Я думаю, я думаю, что мне лучше не существовать, думал Герман, когда сидел декабрьским вечером в очаровательном московском ресторане в одиночестве.
Коричневые стены, обитые блестящей белой тканью стулья и бесконечное одиночество в толпе – порождало то, что называют мыслями о смерти. И он сидел, и ему наливали шампанское, ставили на стол стейк с кровью, салат. А ведь с деньгами у него всё было в порядке. Чего же ему не хватало? Что же ему не давало покоя и до такой степени зажгло его холодный и безмятежный рассудок, что он покончил с собой? Взял и покончил в один обычный день, покончил в декабре или в ноябре. О, точно, в декабре, ведь сейчас на дворе уже стоит март, вспомнила Амалия. Какой стыд, прибавила она.
Как мне хочется забыться, думал Герман, попивая из бокала шампанское. Пузырьки с нежностью ударяли в нос. Ведь всё так очерствело, думал он. Всё так очерствело и угасло. Толпа, толпа. А мне одиноко. Где там Амалия? Ну конечно, она вновь веселится с подругами, ведь я работаю за двоих. О, она меня не ценит, я только средство достижения, ходячий кошелек! Он разом выпил блестящую жидкость, в горле зашипели пузырьки, но спустя мгновение замолкли. Он стал наливать ещё. Пенка в бокале стремительно поднялась вверх. Похоже на морскую пену, похоже на что-то стремительно жаждущее жизнь. Как жаль, что не похоже на меня. Море движется, все движется. За столиками сидят компании и разговаривают, пьют вино, ведут себя с оттенком буржуазии и с удовольствием поглощают свои блюда. Как я одинок, говорил себе Герман, разрезая стейк. Уж лучше не существовать, чем мучиться, биться в этих конвульсиях от страданий. Как я устал. Мне уже ничего не приносит радости. Шум толпы новой хрупкой волной разошелся по пространству, будто что-то вдруг изменилось, переменилось, перевоплотилось. Всё стало другим, совершенно иным обликом мироздания. И он съел кусочек стейка с кровью, допил свой бокал с праздничным напитком, положил деньги и вышел из-за стола. Вышел и ушел. Закрыл дверь ресторана и шум толпы, словно по щелчку, полностью угас.
И он шел к своему дому. Вечер. Он зашел в продуктовый магазин, резким движением руки взял бутылку виски, немного мандаринов и сигареты (зачем же я себе врежу, зачем?) Часы на руке его бились. Время билось сквозь биение сердца. Я хочу себя разрушить, думал Герман. Для чего мне жить, если мне ничего не приносит радость, даже собственные телесные наслаждения? Мне ничего больше не нужно, думал он, подходя к своей двери, которая вела в квартиру. Желтый коридор подъезда. И он вошел. В квартире царила темнота и вдруг какой-то незваный гость зажег свет! Это он, это он. Безобразие, думали лампы. Их вновь побеспокоили, побеспокоили их сон. Безобразие? – переспросил свое сознание Герман. Безобразие жизни? Безобразие старости, безобразие моего будущего, моей не-жизни, моей неспособности? Глубокий вдох с хрипом в легких. Его захлестнули слезы и он, не успев раздеться, пробежал на кухню с красными обоями и стал наливать в стакан виски. Глоток, глоток и еще один глоток. Зажигалку он поднес к сигарете и дым, дым, дым пошел из его рта, словно пена, словно последние слова, неуловимая жажда молчания не сумела остаться внутри, а вырвалась, вырвалась. И крики через его глаза; они пронизывали стены, пронизывали его жизнь. Он больше ничего не видел, ничего не желал. Желал лишь о смерти. Но что могло его остановить? Однажды он был в гостях с Амалией. Они вошли в милый коттедж, поздоровались и прошли к столу. Салаты, водка, гадкое дешевое вино, мясо. Ему было там так одиноко, что он убегал в ванную комнату плакать! Он не мог говорить со своими близкими друзьями: с Алисой, Алексеем, Вирджинией. Ничто его не могло протолкнуть: ни алкоголь, ни люди, ни книги. Какой он сегодня странный, думала Вирджиния. Наверное, ему не нравится в очередной раз наведываться к нам в гости, шептал ей на ухо Алексей. А ведь они относились к нему предвзято. Из-за чего? Из-за того, что он всего добился, открыл свой этот бизнес, серьезно занимается винодельем? Это же чудесно! Лучше бы я не занимался винами, думал Герман. Все слишком напрасно, слишком сломано. Мне сорок один год, а я какой-то неудачник. Нормальных друзей нет, море зависимостей, старею, Амалия обо мне не думает. Только и делает, что рассуждает о сумках, смеется от глупого телевидения. У нас ничего общего нет! Но почему мы вместе? Мне начинает это надоедать; эта её манера вечно учить меня как жить, а сама ведь работает на второсортной работе, ничего не добилась, ничего не смогла. Чему она может меня научить? Утопиться, утопиться! В реку войти, чтобы медленно пропасть в водах. Камень в карманы, камни. Пусть меня обхватит течение, водоросли, планктон, все меня пусть обхватит и заберут объятия смерти. Я не люблю так жить, меня не видят, я не знаю, как мне жить, когда меня не видят, ненавидят, ненавижу я это все!