Я совершенно точно безумец.
– Мари-ина-а… – простонал, когда выпустила из себя член и, стоя надо мной на корточках, массировала его ладошкой. Она закусила губку и лукаво смотрела на меня из-под полуопущенных ресниц. – Что, моя сладкая… что ты хочешь? – притянул к себе ее за шею, лоб в лоб, взгляд в глаза, шепот в губы.
– Чтобы ты сделал мне… стыдно, – зажмурилась.
Она все еще стеснялась слишком открытых поз, и когда я смотрел на то, как член входит в ее тесную щелочку. Порочная и все еще невинная. Моя. Любимая.
Без слов унес ее в спальню, скинул халат и снял с нее футболку. Желание моей принцессы – нерушимый закон. А мне сегодня хотелось запечатлеть совсем другие картины в памяти, не те, что снились.
Развел ножки моей красавицы широко. Она там блестела от влаги, но ее половые губки были закрыты, скрывая розовую сердцевинку от взгляда, и напоминали бутон тюльпана. Покрыл живот и ножки поцелуями, подбираясь к нежной мякоти, провел языком между складочек, задержав его на клиторе. Марина отзывчиво застонала и запустила пальцы мне в волосы – аж до мурашек по хребту, потянула голову к себе ближе, подалась навстречу, еще сильнее раскрываясь. Так эротично и уязвимо.
Раскрыл пальцами налившуюся плоть и вылизал бутончик изнутри, посасывая упругий бугорок, вызывая у моей девочки стоны. Вход во влагалище пульсировал, чуть приоткрываясь, по персиковой коже пробежалась рябь мурашек. Обвел кончиком языка дырочку и вонзил его внутрь, пальцами нежно растирая влагу по половым губкам и клитору.
Маришка застонала и поднялась на локтях, я поднял глаза на ее затуманенные. Трахал языком и держал взглядом, пока не почувствовал, как мне в рот потек терпко-сладкий оргазм. Моя девочка стонала от удовольствия. Когда затихла, поднялся на колени и развел ноги еще шире, подтянул ее на себя, еще трепетавшую, направил член в мокрую дырочку, соединив «борта».
Смотрел на то, как скользит толстый, длинный ствол, раскачивал «лодочку», сложенную из наших ног, и иногда вскидывал взгляд на лицо Маришки. Она ловила его и сразу же краснела, а я медленно соскальзывал по ее телу к нашей тесной сцепке и тащил за собой и ее взгляд тоже. Набирал ритм, вбивался, как гвоздь, до упора, рывками дергая на себя бедра моей девочки.
– Ты… красивая… – сообщал стомиллионный раз, пальцем проводя по раскрывшимся на члене гладким складочкам.
И Маришка дрожала всем телом от откровенности, от бесстыдства, от моего восхищения, от наслаждения, которое дарил ей и испытывал сам. Хотелось взять ее по-животному неуправляемо, спустить себя с тормозов, и я перевернул ее на живот, снова широко развел ножки и вбивал членом в постель, лаская клитор. Рычал, расслабив ягодицы и бедра, давая собраться махровому комку, прокатиться щекотно от основания до кончика члена и выпорхнуть в красивую мокрую дырочку струей, размазать ее по гладким тесным стеночкам и вытрахать все возбуждение до искр из глаз под ее длинные стоны от нового оргазма.
– Маринка… – терся носом о ее вспотевшую шею под волосами, – я люблю тебя так, что сам себя боюсь… – шептал, потому что грудь разламывало от нежности. – На разрыв просто… Как я жил без тебя, не понимаю…
Она потерлась попкой о мои бедра и перевернулась подо мной, обняла крепко, прильнула всем горячим телом и губами к губам:
– У меня мурашки бегут по сердцу и в животе, когда ты так говоришь, – смотрела в глаза серьезно. – Я чувствую, как ты меня любишь, и иногда не верю, что это правда…
– Правда, Маришка. У меня в груди при виде тебя все дрожит, а когда тебя нет рядом, так скребется, что думать не могу ни о чем, только о тебе. Я хочу тебя всем собой каждую минуту…
Не понимал, почему мне нужно было высказаться именно сейчас, что-то горело в солнечном сплетении, что-то тревожило, как ни хотели мы оба, чтобы я забыл чертов кошмар. И я говорил и говорил, удивляясь, откуда знал столько этих слов.
– …только твой, не могу без тебя дышать – и это не фигурально, это по-настоящему… Слышишь, Марин? Я только твой, только для тебя, помни это.
– Ты как будто прощаешься… – тяжело сглотнула она, и в глазах загорелся испуг. – Что-то случилось? Ты что-то не говоришь мне, да?
Напугал, идиот. Хотя теперь и сам испытывал как-то странный иррациональный страх, как олень, почуявший, что его уже назначила жертвой стая гиен.
– Нет, зефирка моя, я приношу тебе клятву верности и любви, – целовал ее, а самого трясло от беспокойства все сильнее. – Не хочу и не могу ждать до свадьбы. Я люблю тебя, всю жизнь буду любить. Буду верным мужем и защитником… Ты – моя. Я – только твой, Мариш… – смотрел глаза отчаянно, записывая ей все, что говорю, сразу в матрицу. – Слышишь, Марин? Только твой…
– Я… – задохнулась почему-то, смотрела широко распахнутыми глазищами прямо в душу, – я знаю, люблю тебя… Виталь, – жалобно прозвучало мое имя. – Ты меня пугаешь…
Я прижал любимую девочку к себе и повернулся на бок, укутав ее собой и одеялом.
До звонка будильника оставалось полчаса. И я больше не хотел ничего говорить, хотел просто чувствовать ее, защищать, держать в руках и никуда сегодня не отпускать.
Почему-то сегодня – особенно.
***
– Звони мне, когда захочешь и по любому поводу, ладно? – казалось, сказал это спокойно, а в груди тряслась паника. – Я приеду через три-четыре часа. Никуда не уходи из универа. – Черт, что я несу! Сам извелся от дурного предчувствия и ее накручивал. – Люблю тебя. Помнишь? – голосом потребовал ответа.
– Помню, – улыбнулась, наклонилась, чтобы подставить губы под поцелуй.
Чмокнул ее и с трудом отпустил. Каждый ее шаг к лестнице главного корпуса крошил мою выдержку. Сцепив зубы, я перебрался на переднее сиденье, когда за ней закрылась массивная парадная дверь.
– Громила, ты сам на себя не похож – белый весь, как будто смерть увидел, – заметил Дим и тронул машину с места. – Случилось что-то?
– Нет, но… кошмары замучили.
Белый весь… Я и сам это видел, когда брился. Ноги и руки похолодели, даже губы обесцветились от того, что кровь вся из конечностей отхлынула и собралась беспокойным сгустком, студенистыми волнами обволакивающим внутренности мерзким беспомощным страхом. Разница температур в одном теле вызывала то морозную дрожь, то испарину на лбу и вдоль хребта . Меня штормило нешуточно.
– Куда едем?
– До метро Китай-город подбрось, там в кафешке подожди.
Всю дорогу не проронили ни слова больше. Я уставился в окно, но не видел ни черта, кроме самого себя и наглой ухмылки: «А то что?»
В бюро расследований особо опасных преступлений ворвался злым комком нервов, пронесся мимо дежурного, на ходу мазнув электронным пропуском по считывающему экрану.
– Гром! – ударилось в спину. Крош. Лучше ему принести хорошую новость, потому что я уже едва держался, чтобы не разнести все вокруг в щепки. – Пошли, я нашел, где он исчез.
Мы оба знали, о ком речь. Перед глазами так и стояло лицо ублюдка, исказившееся и превратившееся в мое. Этот фокус в моих кошмарах случился впервые.
– А что, раньше нельзя было сделать?! – рыкнул в нетерпении.
– Ты слышь, Гром… – возмутился Игорь.
– Ладно, извини. Нервы ни к черту, – перебил, оправдываясь.
До моего отдела, где за стеклянной перегородкой нашлось место и для Кроша, дошли быстро. Сразу рванули к хакерскому пульту, конечно, не такому крутому, как у него дома, но ему хватало. Едва Игорь коснулся мыши, на мониторах загорелись экраны входа в профиль. Хакер долбил пальцами по клавиатуре с такой же скоростью, с какой мой револьвер расстреливал барабан – шестнадцать знаков за четыре секунды.
На экране появилась топографическая карта района, схема технических тоннелей метрополитена и канализации.
– В общем, «братская могила» с секретом оказалась, – Игорь упал в свое кресло и наложил все три схемы друг на друга. Нужное нам место тут же приблизилось. – Вот тут примерно метр между линией канализации и технической веткой метро. Не удивлюсь, если там была развалена стена.