Посему я для себя вывел два жизненных кредо. Первое: женщина никогда не будет мною помыкать. Второе: для своих детей я стану самым лучшим отцом и другом.
Жизнь показала, что задуманное не всегда исполняется. С первым пунктом разобрался без проблем, бывшей не удалось меня подогнать под свои стандарты, как она ни пыталась. Мягкий плюшевый муж – это не про меня.
Но с ребенком…
Во всей суете последних часов я давил в себе клокочущую ярость напополам с угрызениями совести. Кого-то так сильно обидел, что этот человек решил скрыть от меня беременность и рождение ребенка. Я терялся в догадках, что за женщина стала матерью Дани. Почему бросила? Почему ничего не сказала? Неужели материнское сердце не дрогнуло?
– Расскажите мне про ваших энергичных соседок, – прошу Дарью, с унылым видом взирающую на суетящихся над ребенком женщин.
Мы сидели в отдалении от бабсотряда, на островке возле наряженной и сверкающей огнями елки, в полумраке, пропитанном новогодней атмосферой. А за окном тихо падал снег, добавляя зимнего настроения.
– Хотите знать, можно ли им сына доверить? – вздергивает бровь, натыкая на вилку горошины из оливье.
– Я прекрасно вижу, что можно. Вы не представляете, что здесь было! Столько энергии, молодым дадут фору.
– Как раз представляю, – с теплотой замечает Стриж, а я понимаю, что пялюсь на нее как дурак. На открытое декольте, на переливающуюся в свете гирлянды кожу, на искрящиеся странным чувством глаза… – Но вы все же расскажите. Мы ничем не навредили Данечке? – с беспокойством спрашивает Стриж, и от заботы в голосе у меня в груди щемит. Кажется, она уже привязалась к постреленку.
– Нет, разве что накормить забыли. Вернее, мы бы и не смогли. Вы бы видели, какие они тут опыты проводили, чтобы выяснить, что ест ребенок. Менделеев позавидовал бы. И ложечку ко рту подносили, и палец, отправили меня бутылочку кипятить с соской, смесь делать. Я как будто школу молодого бойца прошел. Хотя, знаете, на военных сборах было гораздо легче. Когда заботишься о ребенке, каждое твое действие может нанести непоправимый вред! Это сложно принять вот так с ходу.
– Согласна! Он такой маленький, просто крошечный, кажется, что коснешься – и сломаешь! – подхватывает Дарья, и мы начинаем жаловаться друг другу на судьбу людей, нашедших в офисе подброшенного чужого ребенка. Как будто участвуем в собрании анонимных алкоголиков и рассказываем, какие мы бедные, несчастные, беспомощные, обиженные судьбой, но так-то герои, хоть сегодня медаль у президента получать готовы с гордым видом.
Знаете, это как-то даже объединяет. Начинаешь понимать, что с такой женщиной хоть в огонь, хоть в воду. Привела к себе в дом (забудем, что я вынудил) и ведет себя как радушная хозяйка (забудем, что хозяйка здесь вроде как тетка и она всем рулит, а Дарью мое присутствие явно смущает, не рада она мне).
– Дарь, вы как жених и невеста с Глебушкой! – подлетает к нам одна из соседок – полноватая дама в фиолетовом платье с невообразимым начесом желтоватых волос. – Скучаете?
– Теть Лен, это наш генеральный директор, если что, – лепечет Дарья, явно смущенная замечанием соседки.
– Генеральный, что ли, не человек? – фыркает та, выволакивая нас без особых церемоний из-за стола. – Мы тут все уже подружились, пока ты красоту наводила. Пойдем, покажем кой-чего.
Заинтригованные, проходим в ту часть комнаты, где суматошные женщины организовали импровизированный пеленальный столик. Чего тут только нет… И соски, и пеленки, и одежки… Но главным элементом, конечно же, был Данька, снова голенький и сучивший ножками. В сотый раз задаю одни и те же вопросы:
– Он не заболеет?! Не холодно ему?
А Дарья поддакивает рядом:
– Давайте его оденем, давайте укутаем.
Прямо заботливые родители, ей-богу.
– Не переживай, папашка! – хлопает по плечу тетя Лена, а я подхожу к мальцу, завороженный зрелищем. Казалось бы, ну что тут такого? Обычный карапуз, лежит, ножками дрыгает, агукает. Но каждое слово ловишь, каждый жест, в горле комок, а на душе камень. Вдруг твой?! Вдруг реально твой? И нарастает чувство, незнакомое, которому трудно подобрать название. Но понимаешь, что за этого маленького человечка порвешь любого!
– Ой, смотрите, он себя бьет! – испуганно охает Дарья, когда замечает, как и я, что малыш вскидывает ногами и дубасит по животу ручками. Бац – и улыбается. Бац – и глазки лучатся весельем. Бац – и на коже красные отметины. Подхватываюсь и ловлю маленькие кулачки, поражаясь булькающему внутри облегчению, как будто человека от смерти спас.
А тетки рядом смеются, друг друга в бока пихая, мол, смотри, какой чудной.
– Это он играется же, Глебушка, – поясняет тетка Дарьи, Антонина, – ребенок сытый, довольный, и не холодно ему. Мы за что огромные бабки платим? Топят как для Полярного круга. Папку увидел, радуется. Да ты его возьми, не бойся.
– И на спинку посмотри в районе лопатки, – направляет Елена, подходя с пеленкой к малышу, ловко его ею обматывает и мне вручает. И тут я это «кой-чего» вижу. На лопатке родимое пятнышко наподобие звездочки.
В точности как у меня! Сейчас его не видно совсем, вокруг сплошная татуха, так что только я знаю, что Данька – моя родная кровь. Это вряд ли совпадение. Неопровержимое доказательство, на которое пялюсь, теперь совершенно по-другому ощущая в руках сына.
Сына!
– Под-держите его, пожалуйста… – понимая, что чуть ли не готов лишиться чувств, как тургеневская барышня, вручаю ребенка кому-то, даже не вижу кому, и падаю в кресло, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями и вихрем вопросов. Но внутри не существует ничего, кроме воображаемого стадиона с толпой болельщиков, громко скандирующих: «Сын! Сын! Сын!»
– Дарь, боссу твоему плохо! Скорее нашатырь!
– Какой нашатырь? Воды несите!
– Какой воды? Стопарик ему налейте!
– Давай-давай, Ленок, и еще канапушечку на закусочку!
Подбегают ко мне, окружают толпой и пихают в руку прохладную рюмку с «успокоительным». Ну а я за руль не собираюсь, да и прийти в себя надо, поэтому решаю не спорить с настойчивыми женщинами.
А они не отходят и рядом мнутся. Все трое. Вспоминаю, как их зовут. Елена в фиолетовом с желтыми волосами. Антонина – Дарьина тетка – в зеленом люрексе, за елку сошла бы, – и скромная маленькая Раиса в сером неприметном наряде. Часы просмотренного с детьми «Лунтика» не идут мне на пользу, и тут же в голову приходят сравнения. Елена – Вупсень, Антонина – Пупсень, Раиса – Баба Капа. Остается только радоваться, что мысли до сих пор никто читать не умеет.
Елена здесь самая бойкая, поэтому не удивляюсь, слыша от нее:
– Раздевайся, Глебушка!
А рядом охает Дарья.
Несомненно, от бурного восторга и радостного предвкушения.
Глава 7. Новый год подкрался незаметно
Всё это зашло слишком далеко. Не знаю, почему именно сейчас эта мысль пришла в голову. Все, что случилось ранее, еще можно было как-то объяснить, принять, списать на необычные обстоятельства. Но настырно пытающиеся раздеть моего босса тетеньки – это уже ни в какие ворота!
Я должна воспрепятствовать, иначе вся моя дальнейшая карьера пойдет под откос. Как вы это себе представляете? Полюбоваться на голый торс начальника, а потом ему с любезным видом кофе подавать? Это что же, я уже смирилась с будущей должностью личной помощницы и на себя примеряю?
Вот честно, не хочу ему кофе носить! Поручения выполнять, ор его слышать каждый день, взрывной нрав терпеть, да еще чтобы нам роман по умолчанию приписывали. Не хочу – и точка! Вот правда, все познается в сравнении. Мне казалось, что нет работы хуже, чем под началом Ангелины. А оказалось, что казалось.
Все внутри бунтует, как представляю себя на месте «подай-принеси» для Биг-Босса. Это явно не работа мечты. Взять, что ли, и испортить о себе впечатление, чтобы первым делом десятого января уволил? Но нет, работа мне нужна. Надо ипотеку платить. Не вечно же у тетки проживать буду.