– Что делать будем? – спросил он дрогнувшим голосом. И сам же ответил: – Бежать надо!

– Куда бежать, дурила? – огрызнулся Егорша, который был тоже напуган, но лучше это скрывал. – И на чём? – Он пренебрежительно кивнул на полицейский автомобиль. – На этом рыдване? А другого ничего нет. Рейсовый автобус приедет ещё не скоро.

– Говорил я тебе – не трогай гуся! – запричитал Колян. Его лицо посерело от ужаса перед неизбежным уголовным наказанием, который оказался сильнее страха перед приятелем. Он даже нашёл в себе смелость обвинить Егоршу. – Предупреждал – с бабкой Матрёной так нельзя. Она истинный дьявол в юбке, даром, что родня отцу Клименту. А ты что? Ещё меня же и дураком называл!

На этот раз молчал Егорша. Он осознавал справедливость упреков приятеля и в душе ругал себя за то, что поддался соблазну и впал в грех чревоугодия, как сказал бы отец Климент. А в результате гусь оказался почти несъедобным, и ничего, кроме разочарования и несварения желудка, он не получил. И мало того, что теперь за это придётся отвечать перед законом, так ещё и рухнут все его планы, которые он так долго и тщательно обдумывал, отбывая срок. И кто после этого дурак? Напрасно он оскорблял приятеля…

Внезапно Колян смолк, и Егорша, проследив за его взглядом, увидел, как из полицейского участка выходит бабка Матрёна. Она шла одна, без сопровождения участкового, и вид у неё был по-прежнему потерянный. А это значило, что их арест пока откладывался, всё равно по какой причине. Или совсем отменялся.

– А, может, и не видел никто, – проговорил Колян, бросаясь из одной крайности в другую. – Зря мы с тобой переполошились, Егорша! Навыдумывали себе всякие ужасы. Вот уж точно – на воре шапка горит… Интересно, куда это она?

Его последние слова относились к бабке Матрёне, которая, вновь пройдя мимо церкви и магазина, на это раз вошла в здание поселковой администрации. Приятели с удивлением переглянулись.

– Но это уж точно не по наши души, – не совсем уверенно произнес Егорша.

– А тогда зачем? – спросил Колян.

– Ну, мало ли зачем, – ответил Егорша намного спокойнее. По-настоящему он опасался только участкового, а всех остальных презирал, считая себя умнее, дальновиднее и сильнее любого из жителей Куличков. – Один бог ведает, что у этой старухи может быть на уме. Но мы гадать не будем, а пойдём и узнаем.

– Так-таки и зайдём? – ужаснулся Колян с таким видом, будто ему предлагали войти в клетку со львом. – В администрацию?

– А разве мы не туда шли? – напомнил ему Егорша. – Так что ничего не изменилось. Не дрейфь, босота, прорвёмся!

Колян с уважением посмотрел на приятеля. Он всегда поражался хладнокровию и мужеству Егорши. Это, а не только страх, скрепляло их странную дружбу. Сам Колян был труслив и слабоволен. По природе своей он был ведомым. В жизни ему был нужен поводырь, за которым он мог бы следовать, не затрудняя себя принятием решений. Поэтому он всюду, как верный пёс, следовал за Егоршей, только иногда робко огрызаясь и втайне мечтая однажды перегрызть ему горло, чтобы обрести независимость. Что он стал бы делать после этого, Колян не знал и сам. Но это не мешало ему мечтать о свободе, как Еве – о запретном плоде.

Бабка Матрёна, забыв постучать, вошла в кабинет главы администрации и с тяжким вздохом опустилась на стул. Её глаза застилали слезы, и всё вокруг было словно в тумане. Сквозь пелену она видела сперва недоумённое, а потом встревоженное лицо Нины Осиповны, сначала далёкое, а затем приблизившееся к ней и что-то говорящее. Но слов она не слышала, как в немом кино. Бабка Матрёна сделала над собой усилие и проговорила:

– Водички бы мне попить…

Нина Осиповна, растерянно оглядевшись и увидев, что графин с водой пуст, почти выбежала из комнаты. Это была женщина маленького роста, полноватая, с округлыми формами, и когда Нина Осиповна, семеня невидимыми под длинной юбкой ножками, куда-то спешила, то казалось, что она не идет, а катится, словно биллиардный шар. А когда она улыбалась или хмурилась, то становилась похожей на смайлик – радостный или сердитый. Но сердилась Нина Осиповна редко, чаще приветливо улыбалась, и жители Куличков, заходя в её кабинет, чувствовали себя так, словно пришли в гости к соседке, а не к должностному лицу на приём. Способствовало этому и то, что кабинет был как-то по-домашнему уютен, а на стенах вместо портретов государственных деятелей висели фотографии с живописными видами посёлка и его окрестностей.

Вернулась Нина Осиповна с наполовину пустым стаканом, остальное она расплескала, пока несла. Вместе с ней, воспользовавшись суматохой, вошли Егорша и Колян. Заинтересованность на их лицах могла сойти за волнение, вызванное плохим самочувствием бабки Матрёны, о чем они уже успели узнать от Нины Осиповны. А та, искренне взволнованная, даже не вспомнила об их былом прегрешении и была рада, что появились двое мужчин, которые могли оказать ей помощь, если бы бабке Матрёне стало совсем плохо.

Но, глотнув из стакана воды, бабка Матрёна почувствовала себя лучше. Сухость во рту, мешавшая ей дышать, пропала, а сердце забилось ровнее и не так часто, и уже не пыталось разорвать грудь. Старуха отвела рукой стакан, который ей настойчиво подносила ко рту перепуганная Нина Осиповна, и возмущённо произнесла:

– Ты мне, мил человек, так все зубы выбьешь! Охолони чуток.

Воду, оставшуюся в стакане, Нина Осиповна допила сама. После этого она слабо улыбнулась и сказала:

– И напугали же вы меня, Матрёна Степановна! Что случилось, бесценная вы моя?

Неожиданно бабка Матрёна всхлипнула и жалобно произнесла:

– Машенька пропала! С ног сбилась, не могу её найти.

Охнув, Нина Осиповна опустилась на стул рядом с ней и, взяв за руку, взволнованно спросила:

– И давно?

– Да со вчерашнего, – тяжко вздохнула старуха. – Все вернулись домой, а её нет. То ли по дороге отстала, то ли лихоимец какой похитил. Доверчивая она уж очень, Машенька-то… Сколько раз я ей выговаривала – не доверяй чужим людям, поостерегись…

Крупные слезы покатились из глаз бабки Матрёны, и она не смогла договорить. При виде такого неподдельного горя Нина Осиповна и сама едва не заплакала. Но, вспомнив, что она должностное лицо, и к ней люди приходят за помощью, совладала с эмоциями и деловито спросила:

– У Ильи Семёновича были, Матрёна Степановна?

– Заходила, – кивнула старуха. – Говорю – искать надо Машеньку. По дворам пройти, в сараи заглянуть, людей поспрашивать. Мне одной-то не сдюжить…

– А Илья Семёнович что на это сказал?

– А он мне – мол, мало времени прошло, рано еще бить тревогу, – с нескрываемой обидой ответила старуха. – Дескать, могла заплутать по малолетству да по глупости…

– А, может, Илья Семёнович прав? – осторожно спросила Нина Осиповна. – И не стоит так убиваться, Матрена Степановна, раньше времени.

– Ох, чует мое сердце, беда приключилась с Машенькой, – не слушая ее, запричитала старуха. – Не могла она с пути сбиться, в наших-то Куличках! А уж умна была, кровиночка моя, не по годам. Если только ножку ненароком сломала… Так ведь крикнула бы от боли… Услышали бы её, не бросили. Если только сама отстала, любопытства ради. Отвлеклась на что-то. Дитя ведь сущее ещё! – И, расстроенная воспоминаниями, старуха отчаянно проголосила: – Машенька, дитятко моё!

Тронутая таким сильным проявлением чувств, Нина Осиповна всё-таки не сдержала слез, и они плакали уже вдвоём. Она приобняла старуху за плечи и попыталась её утешить.

– Не горюйте вы так, Матрёна Степановна, не разрывайте мне сердца. Вернется ваша Машенька, обязательно вернется!

Внезапно Егорша сделал шаг от двери, где они до этого стояли с Коляном, и внушительно сказал:

– Не вернётся!

Нина Осиповна сделала ему знак, призывающий к молчанию, но Егорша упрямо повторил:

– Не вернётся ваша Машенька домой, Матрёна Степановна. Уже никогда. Настигла её смерть лютая.

Колян побледнел от ужаса, решив, что его приятель сошел с ума. Бабка Матрёна онемела от горя. А Нина Осиповна, единственная, кто сохранил самообладание, строго спросила: