– Ладно, с этим ясно, – после минутного молчания констатировал Бостром. – Для вас это выглядело как череда симуляций, которые вы потом просматривали в записях и воспринимали как естественную, но совершенно нереальную часть своей жизни. В принципе, тут ничего исключительного – рекуррентная шизофрения в одной из традиционных вариаций. Традиционных – для нашего времени, а вот до появления био-валентной синхронизации такого не наблюдалось! Я, кстати, защищал докторскую именно по этой теме…
Марк почти не слушал врача. Он больше не верил Нику. Во-первых, потому что Бостром не сказал ему о жене. Во-вторых, потому что о ней ему сказал Эссенциал. А в-третьих… в-третьих, отчего-то Ник просто перестал ему нравиться. Врач теперь вызывал у него инстинктивную антипатию, и парень почти не сомневался, что причина – в Бладхаунде, присутствие которого он постоянно ощущал где-то пониже затылка.
– … тенебрисы, да? – Марк не сразу понял, что Ник задал ему вопрос. Он поднял взгляд на врача – тот по-прежнему стоял у окна и с прищуром глядел на своего пациента.
– Прошу прощения, – Марк кашлянул в кулак, пытаясь вспомнить, о чем они только что говорили. – Я немного отвлекся.
– Вижу. Сегодня твой разум занят чем-то другим, – Ник широко улыбнулся и прошел за рабочее место. Теперь он сидел по другую сторону стола, а не напротив Марка. – Но это мы обсудим позже. Я спрашивал про тенебрисов, так ведь их зовут? Это существа, которым по сюжету Офферинга служат охотники. Все верно?
– Верно, – протянул Марк, внутренне насторожившись. Сам то он о тенебрисах узнал (точнее – вспомнил) только минувшей ночью. – А почему вы спрашиваете? Это имеет какое-то отношение к моему… недугу?
– Полагаю, самое прямое! – Бостром положил ладони на стол и свел пальцы пирамидкой. – У тебя не только шизоаффективное, но и диссоциативное расстройство, и с этим, как правило, сложнее. Ведь твой альтер-эго, скажем проще – второй ты, охотник Бладхаунд – насколько я понял, он все свои действия совершает строго в соответствие с волей этих самых тенебрисов. Причем даже одного конкретного. Эссенциал, так его зовут?
– Вроде бы так. Эти фрагменты я плохо помню, – солгал Марк, чувствуя, как Бладхаунд распаляется, не скрывая своего недоверия к хитроумному докторишке. Что ж, впервые он был согласен с монстром. – А откуда эта информация?
– Я же говорил, что изучил матчасть, – Ник вновь улыбнулся, но по лицу Марка понял, что такой ответ парня не устроит. Он посерьезнел и сосредоточился. – Ты бормотал. В машине и после, пока двое суток был не в себе. Я попросил Олафа все фиксировать и потом подробно изучил эти записи. Половину понять так и не смог – ты говорил на языке, который не поддался расшифровке анализатором. Вторая половина дала лишь обрывочные сведения, – на этом Ник закончил, и Марк подумал, что врач явно знает больше, чем хочет показать.
Бладхаунд внутри дернулся в неконтролируемом порыве ярости, но Марк усилием воли подавил его. «Сейчас это будет ошибкой, – подумал он. – Прекрати! Иначе нас обколют до беспамятства!» Что удивительно, общение с самим собой его больше не пугало. Тем более, что охотник послушно отступил. Но не ушел.
– Я вижу, что он сейчас здесь, так? – внезапно Бостром встал и обошел стол, приблизившись к Марку. – Я имею ввиду Бладхаунда. Он в тебе, и ты с ним как-то взаимодействуешь, да?
Марк открыл рот от удивления и инстинктивно вжался в кресло, отодвигаясь от врача. Но потом взял себя в руки и демонстративно расслабился. «Нельзя позволить вывести себя из равновесия, – вспомнил он давно прочитанные строки. – Когда ты теряешь контроль над собой – другой становится у руля». А Марку очень не хотелось, чтобы у руля стоял Ник Бостром.
– Я вижу это, Марк, потому что занимаюсь психиатрией двадцать лет, – Ник проникновенно посмотрел ему в глаза, и внезапно внутренняя антипатия к врачу стала ощущаться уже не так остро. – Верь мне, я действительно знаю, что с тобой происходит. Точно таких случаев я еще не встречал, но было немало похожих. Мои вопросы могут казаться тебе бессмысленными, но все это важно. В психике человека вообще нет ничего неважного. Поэтому я так скрупулезен. Ведь я правда хочу помочь.
Марк сглотнул. И тут же почувствовал волну ненависти, порожденную сознанием Бладхаунда в ответ на его сомнения. Охотник взбесился, хотя снова рыпаться не стал.
– Тогда давайте на чистоту, – предложил Марк, поднимаясь с кресла. Теперь, когда он стоял к Нику так близко, ему в голову пришла неожиданная мысль – а что если схватить его прямо вот так, голыми руками, и начать душить, сможет ли он убить врача? И какая в этом кабинете система безопасности? Успеет ли она среагировать?..
Марк ужаснулся, но не самим этим мыслям, а потому что не понял – кому именно они принадлежат, ему или Бладхаунду.
– Почему вы не сказали, что моя жена жива и тоже здесь? – он неотрывно смотрел в темные чуть зеленоватые глаза Бострома, надеясь уловить реакцию. Но врач и бровью не повел.
– Сам подумай, – пожал плечами Ник, вновь возвращаясь за рабочее место. – В каком состоянии ты был? Ты ничего не понимал, у тебя по крови еще бродила лошадиная доза транквилизатора, ты мог сорваться в любой момент. Насколько целесообразно было мне создавать дополнительный мотиватор для твоей дестабилизации?
Марк хмыкнул. Справедливо.
– Я бы сказал тебе, поверь, – Ник откашлялся. – Но позже. Возможно, через несколько месяцев, когда увидел бы прогрессивную динамику и ослабление социальных аутоограничителей, – он активировал голографический экран стола и коснулся его пальцами в командной последовательности. – А откуда ты узнал о ней? Встретил?
– Уверен, она не обедает в общей столовой, – усмехнулся Марк. – И во двор ее выпускают одновременно со мной, – сказав это, он внезапно понял, что не может ответить честно. Ведь тогда Ник узнает, что он выбирался из палаты.
– Мне об этом поведал тенебрис, – спустя минуту пояснил он, мысленно пожимая плечами – ведь это как раз было правдой. – Я теперь слышу его в реальности, как Бладхаунд слышал в симуляции.
– Вот как! – Ник нахмурился и набрал на голографическом экране еще несколько команд. – По правде говоря, это плохо. Это значит, что синдром психического автоматизма укореняется, хотя еще вчера мне казалось, что шизофренический базис начал произвольную деконструкцию. Возможно, стоит пересмотреть стратегию лечения, но… – он оторвался от экрана и посмотрел на Марка. – Это уже моя проблема. А теперь я должен пояснить, что это не тенебрис рассказал тебе о жене. Это ты сам рассказал себе о ней.
Марк потупился, ожидая продолжения. Он не расслабился, но под располагающим взглядом Ника сел обратно в кресло. И тогда Бостром продолжил:
– Этот эффект в современной психиатрии называется бессознательная мнемоническая манифестация. О нем строили предположения еще в далеком прошлом, но только два года назад гипотеза стала, наконец, теорией. Идея в том, что наше сознание воспринимает лишь определенный процент информации, поступающей с органов чувств. У кого-то больше, у кого-то меньше, это не важно. Важно, что вторая, большая часть данных попадает в бессознательное, и остается там потенциально навсегда.
На мгновение Ник задумался, видимо – прикидывая, как попроще объяснить всю эту наукообразную белиберду.
– В общем, представь, что едешь по незнакомому городу на автомобиле, – продолжил врач. – И внезапно видишь здание с оригинальной архитектурой. В твоем сознании отпечатывается только это здание, а те строения, что находятся слева и справа от него, ты не запоминаешь, потому что они тебе не интересны. Но их ты тоже видел, и они остались в памяти, только в бессознательной. А потом, в какой-то момент, как правило – критический, связанный с мощным психоэмоциональным напряжением, бессознательное может внезапно вытолкнуть воспоминания о тех неинтересных здания на поверхность твоего сознания. И в этом феномен эффекта – бессознательное не может дать тебе картинку напрямую, у него нет соответствующих механизмов интерпретации. И оно применяет до безобразия простой и банальный метод – псевдогаллюцинации. Слуховые, визуальные, тактильные.