«Что такое? – подумал я. – Что-нибудь Ленька надерзил».
– Пустяки, – говорю, – ерунда. Может быть, кто и залез в колодезь.
– Ну-ка, пойдем, – сказал Павел Александрович. – Интересно, что он будет тебе говорить… Ленька, – позвал Павел Александрович.
Вошли Ленька и Герасим.
– Дай-ка якорь и веревку, – сказал Шаляпин, – мы посмотрим, в чем дело, какого сукина сына туда, в колодезь, посадили.
Взяли якорь и веревки и пошли к колодцу.
Василий Сергеевич так и заливался смехом.
Такого колодца нигде нет. Что делается! Колодезь пустой – и кто говорит, неизвестно.
Подошли к колодцу. Сначала долго смотрели на воду, потом друг на друга. Потом доктор Иван Иванович, наклоняясь в колодезь, громко сказал:
– Послушай, любезный, что ты там?.. – и закашлялся.
Слышно было, как эхо ответило кашлем. Вдруг громким басом кто-то сказал из колодца:
– Доктор, а кашель-то у тебя акцизный, с перепою…
– Слышите?! – обернувшись к нам, сказал Иван Иванович. – Какой голубчик там сидит…
– Постой, – перебил Павел Александрович и, подойдя к колодцу, крикнул в него: – Вылезай, в последний раз тебя кличу, не то…
– Вот я тебя покличу, – ответил колодезь басом. – Вот постой, вылезу да морду тебе натычу…
– Что? Слышите? – сердился Павел Александрович. – Какой хам, какое наглое животное! Слышите?
– Ну, Юрий, спроси-ка ты чего-нибудь, что зря стоишь, – сказал, смеясь, Василий Сергеевич. – Или ты, Николай.
– Ну его к черту… Надоело…
А Коля, нагнувшись, спросил в колодезь:
– Любезный, скажи-ка…
– Что говорить, – ответил ему голос из колодца, – вы бы, Николай Васильич, хоть бы гульфик застегнули…
Приятель Коля, отойдя от колодца, стал осматривать себя и застегнул гульфик.
– Ну и ловко устроено, – удивлялся Шаляпин. – Знаешь, я не могу догадаться, как это сделано.
Он засмеялся, посмотрев на меня.
– И, Господи, что это вам колодезь дался? – сказал, подойдя, сторож дома моего, Дедушка. – Афросинья тужит – пироги остынут. «Пойди, – говорит, – позови господ, а то чего они от колодца одурели вовсе…»
Корощенко опять чего-то крикнул в колодезь, но колодезь замолк, и только прежнее эхо ласково повторило звук.
За столом, выпивая и закусывая расстегаями с рыбой, Шаляпин весело говорил:
– А ловко колодезь придуман. Ты знаешь, Константин, у меня в Москве, в доме, колодезь у гаража, надо это там устроить. Я репортеров буду посылать с колодцем разговаривать. Я такого сукина сына найду и посажу туда, что не обрадуются. Обухов и дирижеры тоже узнают колодезь. Что газеты писать будут!
Федору Ивановичу явно понравился мой колодезь, хотя поначалу он и рассердился, когда колодезь ему сказал, что на чай не любит давать.
Вечером я писал с натуры недалеко, с краю сада. Вдруг вижу, как Шаляпин направляется ко мне. Подходя, говорит смеясь:
– Понимаешь ли, хорошо ты колодезь устроил! Подошел я сейчас к колодцу и слышу, как в нем свинья хрюкает. Думаю: что такое – боров-то в сарае? Я – туда. Вижу – около борова трубка из стены выглядывает. Это непременно у меня надо сделать!..
Поросенок
Светлый весенний день. Завтра Вербное воскресенье.
У сарая и конюшни распустились белые пуховки вербы на розовых ветках и горят весело бисером на синем весеннем небе.
Свинья с поросятами вышла на солнышко из закуты сарая. Хрюкая, рыла носом в корыте.
Приятель Юрия Сергеевича смотрел пристально на поросят.
– Посмотрите, – сказал он, – а у Юрия-то глаза совершенно как у свиньи, вот ведь что…
– Довольно, – поморщился Юрий. – Завтра Вербное воскресенье, в последний раз сделать заговены, а потом ау, всю Страстную. Ни рыбы, ни мяса. Тюря, редька, капуста, грибные щи, и больше ничего. Согласны.
– И водки ни-ни, – сказал Коля Курин.
– А ты еще что лезешь? – рассердился Юрий Сергеевич. – Я дело говорю. Всё равно поста не держали. Или так, приблизительно. Я предлагаю вам поросенка одного тихонько как-нибудь заманить в сторону, чтобы мать не видала, и потом его отдать Феоктисту. Тот в деревне его зарежет, чтобы мать не слыхала. Понимаете? Я изжарю. Потому что и Афросинья тоже будет против. Она не понимает, что Вербное – тоже праздник большой.
– Нет, уж я поросенка своего вам не дам. Достаньте на деревне – там и жарьте, – сказал я решительно.
– Это верно, – сказал доктор Иван Иванович. – Неудобно как-то своего-то.
– Скупость, – сказал Юрий Сергеевич и засмеялся. – А показываешь себя жалостливым.
– Василий, – говорю я, – достань поросенка, съезди на станцию к Князеву – там поросята есть, купи.
– Я сам съезжу, – сказал Юрий.
– Как ты на лодке-то переедешь, ведь река разлилась, – сказал Иван Иванович. – В тебе восемь пудов весу. Лодка не выдержит, утонешь.
– Беспременно утонете, теперь вода-то быстра. Где ж переехать? Да и боязно.
Приятель Юрия Сергеевича и доктор Иван Иванович пропали. Ходили искать поросенка в деревню. Не нашли. Ходили в Никольское, в Любники. Нет нигде. Через реку увидали поросят на мельнице Ремжи, у мельницы бегают. Но как достать? Перевозу нет, река разлилась. Видит око, да зуб неймет.
Кричали через реку, сторговались, купили поросенка. А взять-то как? С того берега кричали:
– К празднику-то вода спадет! Не сейчас жарить будете, не басурмане ведь. А к празднику доставим.
Но приятели мои не угомонились и занялись изобретением. На берегу перед мельницей они что-то разделывали, кричали, спорили. Василий Княжев прибегал в дом, доставал бечевки, кулек, острогу и бегом обратно к ним на берег. Бросали камень, привязанный к тонкой бечевке, на ту сторону реки. Не добросили.
Но Василий Княжев как-то изловчился. Поросенка, должно быть, достали: я писал этюд с натуры и слышал, как поросенок неистово визжит вдали, под Ремжей. Оказалось, привязали поросенка на той стороне – он был довольно крупный, – и приятели тянули его через реку. Тот орал и посреди реки развязался и поплыл по течению.
Приятели бежали по берегу. Василий Сергеевич прибежал, с красным лицом, в волнении, ничего не сказал и, схватив ружье, опрометью кинулся назад к двум.
– Что это? Куда ты?
– Оставь, пожалуйста. Потом!
И он помчался к реке.
Через час я увидел возвращающихся приятелей. Все по пояс мокрые. Сердитые. Поросенка не было.
Подходя к крыльцу, я услышал зычный голос Василия Сергеевича, который кричал:
– Болван, а еще доктор!
– В руках был! – кричал и Юрий Сергеевич. – За ноги брать надо было. За ноги бы брал! А ты за морду тянешь!..
У доктора Ивана Ивановича кисть была обмотана платком, и он быстро шел впереди. Войдя ко мне в мастерскую, он нашел аптечку и быстро развел в воде марганцевый калий.
Повернувшись ко мне, он сказал:
– А йоду-то у вас, конечно, нет?
«Что такое случилось?» – думал я.
Василий Сергеевич сел на террасе и, закрыв глаза, хохотал. Оказалось, поросенка на берегу поймал Иван Иванович. Поросенок его укусил. Случай исключительный.
– В самый пульс укусил, – заливался Василий Сергеевич. – Что делается, что делается!..
– А если он бешеный? – медленно процедил Коля Курин.
– А поросенок-то где же? – поинтересовался я.
– В лес убежал, – ответил Иван Иванович серьезно. – Ведь он здоровый, вроде небольшого кабана! Посмотрите, как хватил!
Иван Иванович и приятели снимали с себя сапоги и панталоны. Промокли, попав в полынью, в погоне за поросенком.
Грелись на кухне у печки. Пили, чтобы не простудиться, зубровку и, кстати, с досады ели ветчину, приготовленную на праздник к розговинам.
Подали самовар.
– Чаю с коньяком обязательно, – сказал Иван Иванович, – а то лихорадку схватим.
Наутро в Вербное воскресенье на стол у окна тетушка Афросинья поставила в вазу вербу. За чаем были просфоры. Василий Сергеевич умывался у колодца ключевой водой. Лицо красное, веселое. А Иван Иванович мрачно перевязывал руку и говорил: