Нико тяжело вздохнул:
– Я бы с удовольствием испек печенье.
– У вас что, нет готового печенья? Ну знаешь, такого, какое продается в магазине.
Нико открыл глаза.
Мы оба запаздывали с ответом, зависли между фазами, пытаясь обработать информацию. Я чувствовала, что торможу.
– Но дело не в этом.
– А в чем?
– В том, что я хочу испечь печенье.
Пауза.
– Потому что твое гораздо вкуснее?.. – строила я догадки.
– Потому что мне хочется готовить.
Я замолчала. Понимающе кивнула.
– А почему они тебе не разрешают печь печенье на самом деле?
– Потому что они два тирана.
Я надавила на виски, вспоминая правила и нормы этой квартиры.
– Испеки мне печенье, – попросила я его с энтузиазмом.
Его глаза заблестели.
– Что ты сказала?
– Печенье.
– Элена, нужно, чтобы ты сказала фразу полностью, – объяснил он со всей серьезностью. – По-другому не считается.
– Прямо как с вампирами и дверьми…[6]
– Что?
– Ничего. – Я прокашлялась. – Нико, пожалуйста, испеки мне печенье.
Он даже не успел сказать да. Мы встали с дивана и включили свет на маленькой кухне, Нико быстро разложил на длинной столешнице разные стеклянные формы, посуду и ингредиенты.
Послышались протесты и угрозы, и, кажется, Ева, взглянув на меня, буркнула, что сильно разозлилась, и это было сказано не совсем в шутку.
Квартиру наполнил сладкий и немного приторный запах, на несколько градусов поднялась температура. Нико готовил без рецепта, на глаз.
Получилось очень много печенья.
Я села на стул и наблюдала за тем, как он импровизировал и перемещался по кухне, не останавливаясь ни на минуту. Я только формировала печеньки, и, мне кажется, он воспринял это скорее как неудобство, нежели помощь, которую был готов принять, потому что в конечном счете он готовил благодаря мне.
Было забавно думать, как несколько недель назад я поймала себя на том, что, проснувшись, думаю о нем, о парне со скалодрома. До того происшествия с Софией мне нравилось смотреть на него и случайно с ним сталкиваться (хотя на самом деле я прекрасно знала его расписание). Интересно, он тоже замечал меня? Были ли эти улыбки и взгляды неким мостом, который мы оба сожгли, перекинувшись первыми словами в день «несчастного случая»?
Я засмеялась.
– Что случилось? – спросил он более твердым тоном, как будто бы концентрация на печенье его отрезвила.
Я все еще была достаточно пьяна, поэтому нужно было быть поосторожнее.
– Ты мне совсем не нравился.
Нико слегка удивился и с интересом посмотрел на меня сверху.
– А ты мне нравилась, – решительно ответил он.
– Да?
– Ты немного выводишь меня из себя, но кажешься хорошим человеком.
– Я вывожу тебя из себя?
Он тихо рассмеялся.
Квартира наполнилась запахом первой партии печенья. Из гостиной вместе с приглушенным смехом ребят доносилась песня Тейлор Свифт, которую я уже слышала, потому что Нико ее напевал.
Я слегка его толкнула, и он вновь рассмеялся.
Мы готовили целую вечность, а под конец, когда осталось несколько последних ложек теста, стали торопиться. Кажется, когда мы открыли балкон (тот самый, через который я залезла на крышу) и вышли на него поесть печенья, было уже очень поздно. Даниель принялся расчищать пространство. Раздвинул несколько веток и подмел листья на полу; мы притащили пледы и подушки с диванов и сели среди зарослей, которые угрожающе топорщились по ту сторону перил.
Я не знала, в котором часу в это время года в Мадриде светает, но было так поздно, что вскоре уже стало рано и начался рассвет. Солнце восходило не спеша, окрашивая в медный небо, на котором все еще сверкали звезды.
Чуть позже со стороны перил на нас выпрыгнул кот, и Ева так сильно испугалась, что ее крик разорвал рассветную тишину. Вдалеке залаяла собака.
– Этот дурацкий кот опять перепутал балкон, – фыркнула она.
– Не называй его так, – одернул ее встревоженный Нико. – Иди, иди сюда, мой хороший.
Кот был полностью черный, его желтые глаза сверкали в темноте. Он прошелся между нами, внимательный, любопытный, стараясь особо ни к кому не приближаться.
– Он твой?
– Да.
– Вот только кот этого не знает, – заметила Ева.
Нико жестом велел ей замолчать.
– Кот уже несколько дней не заходил сюда, – объяснил он и протянул руку к коту. – Что у него во рту?
Мы все наклонились, чтобы разглядеть получше. Да, что-то там было. Возможно, добыча. Движение, хоть и едва уловимое, должно быть, напугало кота, потому что он разжал челюсти, выронив трофей, запрыгнул на перила, а затем на дерево.
Я взяла предмет в руки:
– Это что, ракушка?..
Нико осторожно взял ее у меня из рук:
– Где, блин, он ее достал?
Никто не знал ответа, хотя мы и пытались его отыскать. Мы продолжали разговаривать, выдвигая теории, ожидая, что кот вернется. Но он не вернулся. Наступила тишина, приятная, ненавязчивая, простая.
И вновь ее нарушила Ева.
– Ты на этот раз не собираешься нас пугать? – ни с того ни с сего спросила она.
Они с Софией лежали рядом под пледом с розовыми квадратами. Видимо, на всех пледов не хватало. Как же.
– Вы бы удивились, насколько безопасно я себя чувствовала наверху, – отозвалась я не раздумывая.
– Несмотря на твой невероятный талант к свободному лазанью, тебе не кажется, что здесь ты в большей безопасности? – пожурила меня София.
Она тоже начала потихоньку трезветь, по крайней мере немного. Я все еще чувствовала тяжесть в голове, мысли были медленными и немного хаотичными, но появлялось больше легкости.
«Там, наверху, я свободна. Там, наверху, принимаю решения я сама», – хотелось мне ей сказать, но я не знала, как это лучше объяснить. Порой даже я сама не понимала. Это имело смысл. В каком-то месте…
– Еще ни разу ничего не случилось.
– Как тогда, в университете? – вмешался Даниель. Я заметила, как все повернулись посмотреть на него; это были осторожные взгляды, предупреждающие. Но он не сдавался. – Что? – пожал он плечами и рассеянно провел рукой по бритой макушке. – Это же ты прошлым летом залезла по фасаду?
Я открыла рот и уже хотела соврать, так же как и раньше, когда нужно было избежать вопросов, от которых хотелось бежать сломя голову, возможно, на другую крышу, но я не стала.
– Да, это была я.
Даниель громко рассмеялся, и мне понравился этот радостный и беззаботный звук.
– Ну ты и ненормальная! – Он взял печеньку и поправил плед, немного сползший с плеч.
– Почему?
Это спросил не Даниель, а Нико.
Фонари погасли, но мы не остались в полной темноте. Осеннее солнце прорывалось через рыжеватые огоньки.
Синий цвет, цвет глаз Нико, стал еще красивее в этот момент, в этом освещении. Он почти не моргал, когда смотрел на меня, терпеливо, с этим дружелюбным выражением лица, со сложенными на коленях руками, которые испекли мне печенье.
– Я всем сказала, что это было из-за экзаменов. – Я увидела, как София почти незаметно пошевелилась. Она входила в число этих людей. – Но я это сделала, потому что думаю, что больна.
Никто не произнес ни слова, даже София, которая была уже в курсе.
Где-то на крыше завыл кот.
– Когда мне исполнилось шестнадцать, у моей тети нашли болезнь Хантингтона. Это наследственная болезнь, поэтому мы всей семьей сдали анализы, и выяснилось, что у меня тоже есть этот ген. Мы не знали, потому что… потому что у меня отсутствовали симптомы. Но он там, внутри меня. – Я посмотрела на свои ладони. – С тех пор я всегда знала, с полной уверенностью, что однажды появится первый симптом, и когда это произойдет… – Я отвела взгляд. Попыталась отыскать какой-нибудь источник света, который еще оставался на небосводе, звезду между двумя мирами. – Вероятней всего, что первые признаки появятся после тридцати. Продолжительность жизни после появления первых симптомов в этом возрасте варьируется от десяти до тридцати лет, но если они появятся до двадцати, то жить останется меньше десяти лет.