– Вы были у него дома? – я чувствовал, что еще немного, и голос мой сорвется на крик.
– Нет, Станислав Иванович. Я как раз хотела вас попросить, чтобы вы поехали туда со мной.
– Конечно! Ждите! Я мигом! – эти слова я уже кричал в трубку, свободной рукой натягивая джинсы. Молниеносно одевшись, я схватил ключи от машины и, ничего не успев объяснить удивленной жене, выбежал из дома. Подхватив по дороге матушку Григория, я на бешеной скорости рванул к нему домой.
Я гнал машину, как сумасшедший, и (благо, город к ночи опустел) добрался с Гражданки на Петроградскую, где жил Григорий, установив, наверняка, какой-нибудь рекорд. Меня подстегивало разыгравшееся воображение, которое рисовало картины участи Грега – одна ужаснее другой, и мне стоило большого труда сохранять внешнее спокойствие, чтобы своим волнением еще больше не напугать и без того обеспокоенную Галину Евстафьевну. На одном дыхании я взлетел по лестнице, оставив далеко позади свою спутницу, начисто забыв в этот момент и о галантности, и о таком простом изобретении, как лифт. Очутившись перед дверью, ведущей в квартиру Григория, я застыл в нерешительности – она была приоткрыта. Я размышлял, стоит ли мне входить одному или лучше дождаться, пока поднимется на этаж мама моего друга, и тут за моей спиной раздался ее голос:
– Что же вы стоите, Станислав? – робко спросила она, и я почувствовал в ее словах испуг и потребность в защите. Так ребенок просит родителей посидеть рядом с ним в темной спальне до тех пор, пока он не заснет. Я взял сухую ладонь Галины Евстафьевны в свою руку, крепко пожал и осторожно толкнул дверь, ведя пожилую женщину за собой, чуть сзади, чтобы, в случае опасности, прикрыть ее.
В квартире мы обнаружили картину, с трудом поддающуюся описанию. Это был не просто разгром – это был разгром в кубе, если можно так выразиться. Трудно представить себе психическое состояние людей, способных с такой безжалостной последовательностью и методичностью разрушить человеческое жилье. Казалось, в квартире не осталось ни одной целой вещи: вся мебель была изломана, посуда разбита, книги изорваны и разбросаны, под ногами хрустела какая-то крупа, соль, земля из цветочных горшков и битые стекла. Весь пол был усеян клочьями поролона и перьями из растерзанных подушек. Из развороченных розеток торчали провода, клочьями свисали и шелестели от сквозняка оборванные обои…
Григория нигде не было. Это опровергало версию ограбления и оставляло слабую надежду на то, что ему удалось уцелеть во время этого странного «цунами».
Мать Григория медленно опустилась на край растерзанного дивана и отвернулась к стене – ее плечи тут же затряслись от беззвучных рыданий. Честно говоря, мне и самому хотелось плакать от бессильной злости и ощущения собственной беспомощности.
– Я вас очень прошу, успокойтесь, – попытался я неловко утешить ее. – Нам нужно срочно искать Григория… Будем надеяться, что он жив, – некстати добавил я и тут же понял, что ляпнул лишнее.
– Гриша, Гришенька-а-а-а-а! Они его убили-и-и-и! – в голос, по-деревенски вдруг запричитала Галина Евстафьевна. – Стас, ну ты-то хоть понимаешь, что происходи-и-и-ит?
– Нет… Но ваш сын жив, – я пытался рассуждать «логически», хоть и давались мне эти попытки с большим трудом. – Если бы это было не так, то мы с вами, к сожалению, нашли бы его тело здесь. Не плачьте, прошу вас. У нас есть надежда. Только вот… Нам нужно срочно вызвать милицию.
На самом-то деле, я не больно надеялся на помощь милиции, но другого выхода просто не видел, да и, по совести говоря, не чувствовал в себе сил проводить расследование в одиночку.
Милиционеры приехали на удивление быстро, но еще быстрее – по их нелепой суете и бестолковым вопросам – я понял, что Григория они не найдут. Казалось, что гораздо больше, нежели расследованием преступления они были озабочены грамотным составлением протокола и появлением в их отделе очередного «висяка», сулящего в конце года разборки с начальством и, может статься, лишение премии. Один из них, запомнившийся мне гладким румяным лицом и аккуратной щеточкой усиков, несколько раз поинтересовался, не было ли застраховано испорченное имущество – как будто единственное, что имело для него значение, это возможные проблемы со страховыми компаниями!
Сразу после их отъезда я хлопнул себя по лбу и, обозвав несколькими нецензурными выражениями собственные мыслительные способности, набрал на мобильнике номер Павла Григорьевича. И вот, минут через двадцать он, в сопровождении нескольких крепких ребят с бритыми затылками, уже деловито осматривал разгромленную квартиру моего бесследно исчезнувшего товарища.
– Твой приятель что, банк грабанул? – задорно хохотнул мой бравый секьюрити. – Не часто мне доводилось наблюдать результаты столь настойчивых поисков!
– Какой, к черту, банк! Мы с ним из Мексики только что приехали… Я брата вчера похоронил… А теперь вот это… Я, поверь, очень ценю твой юмор, но как-то, знаешь, не до банков было, – несмотря на полный разброд в мыслях и чувствах, я все-таки попытался пошутить.
Мать Григория, немного успокоившаяся от созерцания бессмысленной, но чрезвычайно суетливой деятельности милиционеров, неожиданно снова запричитала, давясь слезами:
– Гриша! Гришенька! Сыно-о-о-очек мой!..
Начальник службы безопасности – тертый калач – взглянув на нее, тут же принялся за дело:
– Тэ-э-экс, как у вас тут с соседями? Знаете их?
– Понятия не имею, – буркнул я, вовремя сообразив, что второй круг вопросов Галине Евстафьевне не потянуть. – Я здесь, вообще, кажется, в третий раз.
– Разберемся! – отрезал Павел Григорьевич и вышел на лестницу.
Через несколько минут он вернулся с какой-то полной пожилой женщиной, которая, видимо, давно знала мать Григория. Во всяком случае, она сразу же бросилась утешать ее и быстро увела к себе в квартиру.
– Слава Богу, баба с возу – кобыле легче! – гоготнул начальник охраны и с новыми силами принялся за расследование, а я прошел в чудом уцелевшую ванную, чтобы немного освежиться и привести себя в порядок.
Только я открыл дверь, как на меня с истошным криком ринулось откуда-то сверху нечто рыжее и пушистое. Не сразу сообразив, что это всего-навсего кошка Григория, я судорожно пытался отодрать ее лапы от собственной физиономии, но это оказалось непростой задачей – она прижималась ко мне, истошно верещала и тряслась мелкой дрожью.
На наши общие вопли в ванную влетел Павел Григорьевич:
– Что, черт возьми, тут происходит!? А-а-а, так вот он – виновник погрома! – добродушно хохотнул мой доблестный сыскарь, когда совместными усилиями нам все-таки удалось оторвать кошачьи коготочки от моих щек.
– Виновница! – уточнил я, потирая расцарапанное лицо. – Но не думаю, что ей одной под силу такие разрушения!
Пока мы с Павлом Григорьевичем вновь занялись милой дружеской пикировкой, к которой я уже успел привыкнуть и даже обнаружить в ней своеобразный психотерапевтический эффект, кошка, по всей видимости, успокоилась – перестала трястись и вопить, но повела себя как-то странно. Она заглядывала нам в глаза, терлась о наши ноги и мяукала так выразительно, что казалось, будто она действительно хочет рассказать о каком-то событии, свидетельницей которого только что оказалась.
Внезапно она подбежала к двери из ванной, надавила на нее всем своим весом и, просочившись в образовавшуюся щель, пулей вылетела из квартиры.
– Давай посмотрим, куда она побежала, может быть, она нам что-то покажет, – неожиданно для самого себя предложил я Павлу Григорьевичу.
Нет, я, разумеется, не сошел с ума и прекрасно понимал, что кошка – не собака и след не возьмет, но при взгляде в ее умные, почти человеческие глаза, невольно вспомнил большую статью, прочитанную несколько дней назад в «Ридерс Дайджесте».
В статье говорилось о том, что кошка столь же неизвестного и таинственного происхождения, как человек. Она появилась вместе с ним и продолжает существовать рядом на протяжении многих веков. Так, в Древнем Египте кошек буквально боготворили – их мумифицировали наравне с фараонами, а в своих храмах египтяне отводили им место посредников между людьми и богами. Почему?.. Этого до сих пор никто не смог объяснить, но, как бы там ни было, именно в Древнем Египте впервые был создан настоящий культ этого своенравного, грациозного и загадочного животного.
