– Нет, это не наш объект, – ответил Варгасов. – Что здесь строят?

– Понятия не имею, хотя и работаю за углом… Как-то в котлован угодил Брусницын… ввалился ко мне на прием весь в глине, чудак. – Кузин оживился. – Брусницын, – повторил он, – Ну, тот… из архива. Я встретил его однажды в вашем доме.

– Знаю, знаю, – ответил Варгасов. – Говорят, странный человек. Правда, мы не знакомы, хоть он и бывал у меня.

– Тебя в тот вечер не отпустили, – вставила Ольга. – Странный тип.

– Да, есть некоторые отклонения, – согласился Кузин. – Но у кого их нет?

– А жена… Тоже психованная. Их дочка в моей школе, – вставила Ольга.

– Я жену знаю, росли в одном дворе, – охотно поддержал разговор Кузин. – Удивительно, насколько они разные…

– Зато мы с Олей одинаковые, – хмельно прервал Варгасов. – Да, Оленька? – он притянул к себе голову жены.

– О, да! Одинаковые, – отозвалась Ольга. – Пусти, медведь! Это в колонии тебя так научили обнимать жену?

– Конечно. Специальные были курсы. Любовь без женщин.

Легкие слова, что лениво порхали в уютном чреве автомобиля, понемногу утихали, уступая место колючему молчанию.

Выжимая сцепление, переключая скорость, тормозя У перекрестков, Кузин покорно ждал объяснения – ради чего именно он понадобился сегодня Будимиру Леонидовичу Варгасову. А ведь мог отказаться, не лететь сломя голову на Лесозаводскую улицу, не ждать, точно денщик, пока Варгасов алкает коньяк с тюремным начальством. Нет, не мог! Верно говорят, что в характере человека больше изъянов, чем в его уме. А обладая слабым характером, Веня Кузин не мог позволить себе такую роскошь, как искренность, у него всегда находились причины, по которым он приносил в жертву свои желания. Веня Кузин хотел жить широко и красиво, поэтому он был рабом обстоятельств. Умный человек, он страдал от этого, но, увы, страсть была выше его страданий, поэтому Кузин по-своему считал себя несчастным. «Никогда я не ускользну от него, – с печалью думал Кузин. – Вырвав из лап следователя, он купил меня с потрохами… И не надо лукавить – прикажи, я ночевал бы на Лесозаводской улице, у забора колонии. Не из чувства долга, а из простой человеческой трусости. Та история со следователем отделила истинное от ложного, раз и навсегда указала мне мое место. Я таков, какой я есть, и нечего себя казнить».

– Красиво ведешь машину, Веня, – проговорил Варгасов густым голосом, в котором уже звучала привычная покровительственная нота человека, знающего себе цену.

И Веня Кузин почувствовал восторг, уверенность в себе и какую-то особую радость. Так, вероятно, ликует собака при виде долго отсутствующего хозяина.

– Да, – пискнула Ольга. – Я тоже любуюсь, молодец наш шофер.

– Должен же быть у человека знак отличия, – горделиво ответил Кузин.

– Не прибедняйся, Веня, ты хороший доктор, – милостиво произнес Варгасов. Он понял состояние Кузина и играл им, словно кошка бумажным фантиком. – Ты лучше скажи мне, Веня… Слух до меня дошел, что большая паника среди вашего брата, коллекционера. Идет облава. Верно?

«Ах вот почему он поспешил со мной повидаться, – мелькнуло в голове у Кузина. – Все ясно!» И он проговорил:

– Да, я слышал… Начали трясти букинистические магазины, антикварные. Интересно, откуда вы узнали? – спросил, намекая на специфику недавнего местопребывания Варгасова.

– Именно там все становится известным в первую очередь, Веня, – уклончиво ответил Варгасов.

Лишний раз прихвастнуть о том, что лагерное начальство делилось с ним свежими новостями, было для Варгасова мелковато. Кроме того, у Будимира Леонидовича появился еще один источник информации – осужденные за скупку и перепродажу антиквариата. Последнее время их стали «выдергивать» на допросы как свидетелей. Воротясь, они не слишком скрывали причины повышенного к себе интереса, чтобы избежать ненужных подозрений сотоварищей.

– Просьба к тебе, Веня, – проговорил Варгасов. – Повидай сегодня тех, у кого я покупал картины по твоей рекомендации. Скажи им, чтобы забыли мою фамилию. Пусть вычеркнут ее из своих записных книжек, из блокнотов, из памяти… Пользы она им не прибавит, а навредить сможет. Много у меня друзей, Веня, сам знаешь.

Кузин понимал, что это не пустое предупреждение, даже нынешний, освобожденный из колонии Варгасов весьма силен. И с каждым днем будет сильнее, он из той породы.

– Поэтому, Веня, я и просил тебя заехать за мной, – мягко закончил Варгасов. – Ты уж извини, брат. Я и сам бы мог им позвонить, да ни к чему, не так поймут.

В зеркальном отражении Кузин видел раздвинутые в улыбке губы Варгасова, короткие зубы, крепко схваченные бугристыми деснами.

– Конечно, конечно, – суетливо ответил Кузин. – Я их предупрежу. Зачем же вам это делать? Мало ли? Всех обзвоню…

– Ну и ладно! – заключил Варгасов. – А теперь сверни, пожалуйста, на улицу Достоевского. Надо мне тетку повидать.

– Да будет тебе! – одернула Ольга мужа. – Человек на работу спешит, у него прием с двух.

– А?! Извини, – ответил Варгасов. – Тогда так! Забрось нас к тетке и уезжай. Сами доберемся, на такси. Или пешочком, еще лучше. Давно я по городу не гулял.

Предложение Варгасова устраивало Кузина. Он повеселел. До улицы Достоевского езды минуты три, не больше.

– Странно мы живем, Будимир Леонидович, – благодушно проговорил Кузин. – Словно играем в какую-то игру, где все зависит от условий. Поставишь перегородку – справа будет нарушение законопорядка и криминал, слева – добропорядочная жизнь. Переставишь перегородку – наоборот: справа будет добропорядочная жизнь, слева – криминал…

– Не мы жизнь сделали такой, Веня, – ответил Варгасов. – Нам ее предложили. Мы лишь приняли условия этой игры, не более того. Откажись я от этих игр, думаю, что сел бы в тюрьму сразу же после вступления в должность – служба такая, Веня. Она неявно содержит в себе уголовное наказание – хочешь ты этого или нет. Куда ни кинь, всюду одно и то же, наслушался я в колонии всякого… Система, при которой кто-то должен сидеть, а кто-то – сажать, потом они могут поменяться ролями, но система останется – слишком могуч корень, на котором она проросла, Веня, извини за банальность. Разговор на эту тему превратился в банальность – все всё знают и водят друг друга за нос. Тоже игра, Веня. Не жизнь, а сплошная игротека… Посмотрим, как дальше дело пойдет?

– Кстати, Будимир Леонидович… как отметили в колонии смену караула? – вырвалось у Кузина.

Варгасов умолк на мгновение, соображая:

– Что тебе сказать, Веня? В колонии решили, что дадут амнистию.

– Амнистию? – вставила Ольга. – Такой был траур в стране…

– Какой там траур? – ухмыльнулся Варгасов. – Привыкли ваньку валять… Скажи честно, у тебя был траур, Оленька?

– Ну… жалко, конечно. Привыкли, – неуверенно ответила Ольга.

– Привыкли. Ничего, теперь по-новому привыкнем… Кого-кого, а министра госбезопасности в генеральных секретарях у нас пока не было. Может, заглянет в наши конюшни?

Кузин усмехнулся. Радение Варгасова о делах государства могло показаться верхом цинизма, если бы не странное ощущение – Варгасов проговорил это искренне и даже с печалью. И верно, что никто так горячо не обговаривает все промахи и беды страны, как алкаши у винного погребка.

– Кто переживал, так один осужденный артист. Сидел за мошенничество. Очень уж он лихо деда копировал – намалюет брови углем, лицо перекосит и начинает речи складывать. Так насобачился, стервец, что иной раз от работы освобождали, вызывали послушать…

– Как вызывали? Кто?! Начальство колонии? – недоверчиво произнес Кузин.

– А что? И они. Эх, Венечка, в неволе многое проявляется. Именно там для кое-кого и есть настоящая свобода. Ведь у нас, Веня, все с ног на голову поставлено. Недаром поют – кто был никем, тот станет всем. То-то… В этом и проявляется особая изощренность всевластия – мол, можем позволить себе все! Даже это. И нам ничего не будет. Тут наш закон, так-то, Венечка, – Варгасов помолчал. – Словом, тот актеришка сильно опечалился, дед его своей кончиной привилегий лишил.