Колесников замялся, пытаясь вспомнить последнюю беседу с директором, прошло почти полгода.

– Я вам сказал, уважаемый Евгений Федорович, ваш вопрос целиком в компетенции заведующей отделом Софьи Кондратьевны Тимофеевой. В отделе есть свободные вакансии. Пусть Тимофеева и решает, что ей выгодней, – набрать дополнительных сотрудников или разделить свободные деньги между теми, кто уже работает. Если, разумеется, это не скажется на отдаче. Верно?

– Ну, верно, – нехотя вспомнил Колесников.

– Вот. Верно. Так что, какие претензии ко мне? И ваш остракизм по отношению к директору… Хотели прославить меня в управлении? – Мирошук сделал едва уловимую паузу и добавил: – Все хотят прославить меня в управлении.

Гальперин подобрал дерзко вытянутые ноги и с шумом втянул воздух.

– Не будем об этом, – недовольно проговорил Шелкопрядов.

– Нет, нет… Что вы?! – осекся Мирошук. – Евгений Федорович ворвался в кабинет, точно жандармский ротмистр.

Колесников усмехнулся. Недавно в вечерней газете появилась заметка «Из секретов архива». Судя по корявому изложению материала, вряд ли к ней приложил руку Гальперин. Всего вероятней, то был единоличный потуг Мирошука, решившего пресечь злословия в свой адрес.

– Кстати, Александр Авенирович, – обратился Мирошук к порученцу. – Я недавно разыскал любопытный материал. Из истории Третьего отделения.

От дивана вновь донесся скрип, шорох, сопение и еще какие-то сложные нутряные звуки – Гальперин вызволял себя из кожаного плена. Наконец он поднялся. Тяжелый, головастый, брюки в гармошку, в неизменном кургузом пиджачишке. Знакомо потер толстыми короткими пальцами, словно пытаясь что-то вспомнить. И, ничего не сказав, направился к двери.

Мирошук и Шелкопрядов провожали его взглядом.

Перед дверью Гальперин задержался и, не поворачивая головы, проговорил глухим, низким голосом:

– Значит, вы… хотите согласовать это с райкомом и горкомом, – в тоне его звучали усталость и сарказм. – Дадите телеграмму в Центральный Комитет.

– Да. Я позвоню, проконсультируюсь, – помедлив, терпеливо ответил Мирошук. – Я сообщу вам немедленно, поверьте… Поймите меня правильно. Ирония тут неуместна.

Гальперин кивнул. И, не простившись, вышел из кабинета.

В наступившей тишине Колесников уловил какое-то изменение настроения, облегчение, что ли… Он заметил мимолетный взгляд, которым обменялись между собой Мирошук и порученец Шелкопрядов.

И почувствовал себя неловко, сам не зная почему… Казалось, о нем.забыли. Он, высокий, неуклюжий, нелепо торчал где-то между столом и дверью, повернув лицо в сторону окна.

Дежурство по квартире падало на каждую шестую неделю. Надо убрать кухню, конуру под названием «ванная комната», туалет и еще сдавленный стенами коридор, куда выходило восемь дверей…

Чемодановой повезло, свое дежурство по графику она сдавала добродушной Майе Борисовне, женщине давно не молодой, но крепкой, большой чистюле и матери двух холостых «лобанов» – Мики и Шуни. Оба сына работали шоферами. Поэтому все простенки и закутки коридора были заставлены мелким автомобильным барахлом, дисками, домкратами, банками, особо выделялся новый кардан. Чемоданову это устраивало – не надо было вылизывать коридор, всегда есть отговорка… И Мика и Шуня в свое время имели виды на соседку, подсылая сватьей Майю Борисовну, но, получив решительный отказ, не озлились, а сохранили дружеское расположение… Что нельзя сказать о других соседях, объединенных коммунальным житьем. Особенно неуживчив был бывший комендант оперного театра Сидоров, мужчина невзрачный, с миниатюрным личиком и тонким сварливым голосом. Ему больше всех мешали автомобильные детали, а карданный вал доводил его до неистовства.

– Так сколько лет еще мы будет терпеть в квартире гараж? – сипел Сидоров.

– Мне, например, не мешает, – уклончиво отвечала Чемоданова, гоняя швабру по драному кухонному линолеуму.

– Конечно. Вы целыми днями в своем архиве, – хныкал Сидоров. – А что делать пенсионеру? – Сидоров и не заметил, как на кухне появилась Майя Борисовна, квадратная гражданка с базедовыми светлыми глазами.

– Когда вы лежали после операции, Сидоров, мои мальчики привозили вам лекарства, как родному отцу! А Шурка достал мумие аж в самом Пенджикенте! – с ходу вступила в разговор Майя Борисовна. – Теперь вы спотыкаетесь о какие-то штуки, которые лежат в коридоре и никому не мешают. Кроме вас. Ну так обойдите!

– Я и обхожу… Я ведь ничего не имею против, Майя Борисовна, – пристыженно заюлил бывший комендант оперного театра. – Но квартира не гараж.

Вообще-то их квартира была не худшим вариантом коммунального общежития. И радовалась Чемоданова своей комнате безмерно, особенно в первое время. До этого она жила в вагоне, что стоял на забытых фабричных путях, и занимала купе. Вместе с ней в вагоне проживало четыре семейства и несколько одиночек, все рабочие трикотажной фабрики. Давно это было, двенадцать лет назад, сразу после окончания исторического факультета пединститута. И прожила на колесах более трех лет. Даже привыкла… Но ей повезло. В архиве кинофотодокументов работала одна сирота-старушка. Когда старушке совсем стало невмоготу, Чемоданова подрядилась ухаживать за ней. И прижилась. Обязанности свои, опекунские, выполняла сердечно и с добротой, старушка была довольна. Тогдашний директор Архива истории и религии, бывший милицейский чин, человек невредный, приложил старание и прописал Чемоданову у старушки. Шло время, старушка преставилась, и Нина Чемоданова оказалась хозяйкой двадцативосьмиметровой комнаты с тремя окнами… Надо сказать, что мебелишко у покойной было весьма приличное, несмотря на древность. Особенно внушительным казался буфет, размером с купе вагона. Да и в буфете оставалось кое-что из прошлой жизни старушки, а иные вещицы к тому же имели ценность, Нине Чемодановой повезло… Она поставила старушке солидный мраморный памятник с цветником, сочинила теплую эпитафию, чем вызвала в отделе недоумение – лучше употребила бы деньги на что-нибудь полезное, а старушке и раковинка цементная подошла бы. Но у Чемодановой была своя точка зрения.

При скудном заработке ей приходилось понемногу избавляться от наследства. Последним ушел буфет, его приобрел какой-то коллекционер. Взамен Чемоданова купила секретер мебельной фабрики имени Урицкого, куда вполне вместилось оставшееся добро… Но характер у Чемодановой все равно сохранился общительный и легкий. Да и образ жизни соответственный. Единственно, чем она обогатилась, это неплохой стереосистемой с наушниками. Пластинки, в основном оперную и камерную классику, она покупала при случае. И еще на что она могла потратить последний грош, это на билеты в филармонию…

Такова была одна жизнь Нины Васильевны Чемодановой. Вместе с тем, у нее была и другая жизнь. Притягательная для многих женщин архива, вызывающая пересуды и сплетни. Сильно преувеличенная, но тем не менее вполне реальная. Ей многие делали серьезные предложения руки и сердца. Но Чемоданова их отвергала, хоть женихи и были завидные.

К примеру, один из претендентов, бизнесмен из ФРГ, получил отказ по той причине, что Чемоданова не хотела уезжать в Германию. Куда угодно, хоть на Мадагаскар, только не в Германию, говорила она Майе Борисовне. И та ее понимала.

Бизнесмен тоже не видел резона менять отечество, Да еще при налаженном деле. В конце концов Чемоданова получила фотографию Рудольфа с миловидной немкой. При виде фотографии Чемоданова почувствовала облегчение, инцидент исчерпан. «Ну и ладно, – согласилась Майя Борисовна. – Найдем вам из наших», – мать Шуни и Мики не теряла надежды.

Именно по этой причине Майя Борисовна сегодня испытывала беспокойство. Дама многоопытная, она весьма полагалась на свою интуицию, особенно в таком вопросе… Конечно, можно спросить без всяких обиняков, но ее сдерживал Сидоров, который топтался на кухне.

– Сидоров. Идите к себе, – не выдержала Майя Борисовна. – Вы мешаете. Человек убирает, а вы разносите грязь.