– Да, товарищ, – с готовностью согласилась она. – Поговорить бы надо.

Гальперин поморщился. Он не любил подобные прихваты, они ничего не сулили, кроме просьб и претензий. Особенно от стариков, точно те ищут в архиве себе вторую жизнь.

Автобус натуженно заурчал и двинулся в путь.

Возня с билетами, тряска, гул и собственные заботы отвлекли Гальперина. И присесть некуда, повсюду над креслами торчали жеваные лица пожилых людей, словно распустили на каникулы областной дом престарелых…

«Завезет куда-нибудь, ей-богу, выбирайся потом», – думала с тоской Дарья Никитична, еще раз недобро помянув про себя племянничка, и, приподнявшись на носках, крикнула в крупное, поросшее мхом ухо Гальперина – далеко ли тот собрался?

– До площади Энергетиков, – Гальперин вздрогнул от неожиданности.

– Это где? – Дарья Никитична плохо разбиралась в новых названиях. – Там, где памятник коню?

– Коню? – озадаченно переспросил Гальперин и засмеялся. Он вспомнил, что на старинном здании Публичной библиотеки, в глубокой нише, чудом сохранился горельеф с изображением лошадиной морды и торса седока с отшибленной головой. – Коню?! Это памятник крупнейшему реформатору России, Его Величеству императору Александру Второму, матушка… Коню…

Дарья Никитична приободрилась. Смеется, это хорошо, теперь она от него не отвяжется, пока все не расскажет…

– А что он такого сделал? – хитровато потрафила Гальперину старушенция.

– Ну… Хотя бы отменил крепостное право, – добродушно отозвался Гальперин.

– Ничего он не отменил, – отрезала Дарья Никитична. – Крепостное право до сих пор имеется. У кого есть крепость, у того и право.

Пассажиры автобуса одобрительно помалкивали, словно догадывались об огорчениях, что доставлял Будимирка своей престарелой тетке…

Янссон шел и думал. То, что произошло на кафедре фармакологии медицинского института, казалось самым невероятным из всего, с чем он сталкивался на своей первозданной родине за время торопливых наездов.

К скудным магазинам, темным ночным улицам и мрачноватым лицам он привык. Его не удивляла и дорогостоящая гостиница с водопроводом, отсутствие воды в котором с одиннадцати утра и до шести вечера объяснялось ремонтом, словно это была не обыкновенная система труб, а капризный электронный организм… Но чем объяснить, что принципиально новый метод синтеза для получения препарата с особо избирательным действием на сосуды головного мозга встретил активное недовольство у всех пятерых крупных фармакологов города? Этого Янссон понять не мог! А один, розовощекий, с гусарскими усами, ведущий специалист завода лекарственных препаратов даже заявил: мол, вы у себя, в Швеции, изготовьте сам препарат, проведите все стадии испытания, а потом уж нам и дарите! Янссон изумился: «Помилуйте, господа… Я совершенно бесплатно передаю в дар России сердцевину препарата. Требуются лишь дублирующие испытания, чтобы сравнить с теми, еще дореволюционными результатами. Ну, и разработка промышленной технологии… Вы платите валюту за девинкан и кавинтон. Наш же, кавинкан, объединяет лучшие свойства этих лекарств. Он менее токсичен, ибо производится из трав, не оказывает побочных действий. Да если мы выпустим его на рынок, это же сенсация в лечении расстройств мозгового кровообращения после инсультов, травм и даже атеросклеротических болезней. Я не понимаю, господа! Мы решили на семейном совете сделать подарок своей родине… Я не понимаю вас, господа. Ведь препарат уже практиковался в России, с отменным результатом. Только в малых объемах, рассчитанных на дедушкиных пациентов на Васильевском острове Петрограда… Надо только найти промышленный эквивалент».

Размышляя, Янссон убыстрял шаг.

– Не забывайте, Николай Павлович, я иду рядом с вами, – Чемоданова едва поспевала.

– Ах, извините, – Янссон смирил шаг. – Может быть, они меня не так поняли? – он посмотрел на Чемоданову жалостливым взором. – Может быть, я волновался и плохо излагал мысли?

– Вы говорили по-русски лучше них, Николай Павлович, – Чемоданова взяла Янссона под руку и подумала, что напрасно она всех столкнула лбами в архиве. Читала документы, прячась у стены с Женькой Колесниковым от посторонних взглядов. – Жаль, что столько попортили нервов из-за спецхрана.

– Что вы, Нина Васильевна. Именно то, что обнаружили в спецхране, и дало основание сослаться на практическое применение препарата в военном госпитале, на Васильевском острове, – горестно произнес Янссон. – Просто мне кажется, в старой России люди были умнее… Или ответственнее, что ли.

Маленькая злая луна светила ярко и пронзительно, съедая белым светом ближайшие звезды. А тени от луны – длинные, ломкие – полосовали стены. Круглые часы на кронштейне в стене дома походили на птицу, прильнувшую к ветке, клювом указывающую на без четверти девять… Сколько же времени они провели на этом совещании, если началось оно около семи вечера? Почти два часа пустых разговоров.

Чемоданова там сгорала со стыда. Хотелось стукнуть кулаком и крикнуть: «Да перестаньте вы юлить! Скажите честно: у нас свои шкурные интересы. Нам ваши подарки, господин Янссон, как зубная боль. Не звонок из министерства, мы бы вас на порог не пустили».

– Отчего у них там такой запах? – спросила Чемоданова.

– Запах? Мыши, крысы… морские свинки, – угрюмо ответил Янссон. – Обычный запах фармолабо-ратории.

– Чуть было не задохнулась в этом зверинце, – с нажимом проговорила Чемоданова.

– Я видел… вы так переживали, – вздохнул Янссон.

В кепи, отороченном мехом, и длинном, расклешенном книзу пальто он походил на перевернутый восклицательный знак. Чемоданова пыталась втолковать гостю истинные, на ее взгляд, причины, вызвавшие такую неприязнь. Вспомнила свою историю с вологодским маслом. Тогда она тоже ворошила архивы, разыскивая документы, а в итоге чуть было не лишилась работы… «Вы, со своим кавинканом, наверняка подставляете ножку какой-нибудь диссертации или плановой работе, или просто предлагаете какую-то заботу, а заботиться лень».

Распалясь разговором, они шли, не замечая пути. Чемоданову эта тема выводила из себя. Так живешь себе и живешь, а как столкнешься… Янссон слушал внимательно, с нескрываемой обидой.

У дверей с табличкой «Детский сад № 6» возились с замком две женщины в тулупах. Из поставленных на асфальт пухлых сумок торчало несколько палок колбасы.

– Ты контрольку вложила? – спросила одна из них, подозрительно глядя на Чемоданову и Янссона.

– А как же! Только не подписала. Ручку забыла на кухне, – ответила вторая. – Ну и хрен с ней, с подписью. Ты чего, Маш?

– Ходют тут всякие… Иностранец, что ли? Мужик, точно чучело.

– Тише ты, может, они по-русски понимают. Чемоданова обернулась и проговорила:

– Понимаем, бабоньки, понимаем.

– Ну и ладно, – без тени смущения ответила та, что управлялась с замком.

Женщины подняли свои сумки и, покато изогнув плечи под тяжестью груза, двинулись вдоль пустующей улицы.

– Что такое «контролька»? – спросил Янссон.

– Листочек с подписью, – ответила Чемоданова. – Укладывают в замок, под скважину. Для контроля. Если полезут в скважину, порвут бумажку. Вместо пломбы.

Янссон какое-то время молчал.

– Не понимаю, – наконец проговорил он. – Как же так? Эти дамы… бумажку вложили без подписи? Не было ручки? Тогда зачем… контрольки?

Чемоданова захохотала. Ее милое лицо, в сиреневом лунном свете, исходило безудержным весельем.

– О, вы так далеко живете отсюда, Николай Павлович. Далеко-далеко. На другой планете, в другой галактике. Все вас удивляет, это прекрасно. Вы проживете сто лет… Ха-ха… Николай Павлович, марсианин вы наш…

Янссон силился понять, отчего Чемоданова развеселилась на всю улицу? Ее тень на лунном ковре то отделялась от восклицательного знака, то вновь приникала, сливаясь в едином, бесформенном, льнущем к ногам пятне.

– Ах, Николай Павлович, у вас нет юмора, ей-богу. Да он вам и ни к чему! А у нас без юмора никак. Юмор заменяет нам все, иначе можно свихнуться от нашей серьезности. От нашей нелепой, смешной, какой-то зазеркальной жизни, – подогревала себя Чемоданова. – Это… контрольки без подписи. А ученые-фармакологи? Им дарят препарат, а они бегут от него… Хотя бы состроили любезную мину, сказали спасибо, мы обсудим… В своем хамстве они непосредственны, как дети. Все эти профессора, доктора наук… От сохи, от лопаты. Мобилизованные и призванные. Одинаковые, как костюмы, которые на них сидят. Как шляпы, с ровными, точно плошки, полями, что напяливают их вожди, стоя на трибунах. С одинаковым выражением лиц на портретах, словно аппарат фотографирует через специальный фильтр. Черт бы побрал! Прихлопнутые одним пыльным мешком… Неужели у нас никогда не появится Мессия? А, Николай Павлович?