– Да, – проговорил он, сдерживаясь. – У меня есть некоторые расхождения с Софьей Кондратьевной, которую я уважаю за деловые качества… Да, да! Тише, дайте сказать! – поднял он руку. – Уважаю. И она это знает… Что касается характера Тимофеевой, что же делать, если он мне не нравится, – Мирошук примолк, обвел взглядом зал. – Не отрицаю, я имел с вами разговор… без свидетелей. Но речь шла о разумном использовании найденных вами документов. О целесообразности организации нового фонда. И в этом я обещал вам поддержку. Но без всяких условий…

Колесников криво ухмыльнулся, но промолчал.

– Да, без всяких условий! – отчеканил Мирошук. – Кстати, товарищ Шелкопрядов лично присутствовал, когда, еще в кабинете, я впервые заговорил с вами об этом.

Порученец кивнул, мол, верно, присутствовал.

– А вы, Евгений Федорович, – надо отдать вам должное, – хорошо потрудились, судя по письму. Небось подняли досье многих сотрудников… Кто, как, на что живет… Любопытно… Интересно, сами? Или кто вам помогал? – невзначай бросил Мирошук.

И надо ж так случиться, в этот момент Колесников смотрел на Анатолия Брусницына… Он даже и не врубился в вопрос директора, он увидел, как раскрылись в ужасе глаза Брусницына и поплыли к нему над выжидающим залом. Он видел, как Брусницын тихонько поводил головой из стороны в сторону.

– Если честно, Евгений Федорович? Кто? Так хорошо знать ситуацию в архиве! Не думаю, что вы лично так любопытны. Тем более там, в своих пещерах хранилища, – все дожимал Мирошук.

А глаза Брусницына, казалось, вот-вот лопнут, подобно воздушным шарам.

– Нет, я сам, – промямлил Колесников. Он посмотрел в сторону Чемодановой и уловил усмешку. Ей-то Колесников рассказал все, тогда, в комнате, перед расставанием. Он и затеял всю возню с письмом по настоянию Брусницына, действуй, мол, так и пропадешь в архиве со своей сотней рублей в месяц. Под лежачий камень вода не течет.

– Позвольте, Захар Савельевич, – Шелкопрядов поднялся, а мог бы и сидеть, так он казался выше. – Я в порядке замечания…

Доброй улыбкой он накрыл зал, словно теплым одеялом в сырую погоду. И голос его звучал проникновенно, хоть и пискляво.

– Друзья. Конечно, история не из приятных, но что делать, друзья? К сожалению, сотрудники архива относятся к категории низкооплачиваемых. Понимаю, это унижает достоинство. А во всем виноват кто? – Шелкопрядов выдержал шутливую паузу. – Петр Первый! Это он в тысяча семьсот двадцатом году утвердил «Генеральный регламент», учредил систему архивных приказов и установил скудное денежное довольствие чинам архива.

– И с тех пор ничего не изменилось, – бросили из зала.

Шелкопрядов понял, что его занесло не туда, шутка не удалась.

– Почему же? – развел он короткие руки. – Изменилось кое-что… Я к чему, товарищи? Конечно, мы делаем все, чтобы поднять престиж архивистов, улучшить как-то материальное положение. Но страна пока не располагает. Надо переждать. Готовится реформа, надеюсь, что-то изменится в архивной жизни, – он доверительно повысил и без того свой писклявый голос. – Видать, крепко замесил государь император Петр Алексеевич.

Люди молчали, не реагируя на шутку.

– Петр, Петр! – вдруг послышалось из середины зала. – Тогда не надо было делать революцию. Если все как при Петре.

– Че-во-оо? – переспросил Мирошук. – Кто это там? С таким пылом.

– Я! – Тая поднялась со своего места.

Чьи-то руки ее тянули назад, к сиденью стула. Она отбивалась.

– Кто такая? – вглядывался Мирошук. – Из какого отдела?

– Я студентка, на практике… Хочу сказать, что Колесников во многом прав. Конечно, у него характер, – Тая яростно обернулась к соседям. – Отстаньте вы от меня! Мое дело!

– Дайте сказать человеку! – зашикали со всех сторон.

– Именно! Дайте сказать человеку, – поддержала Тая сама себя и выпрямилась. – Я знаю, как многие относятся к Колесникову. А он не чокнутый, он ребенок, да, да. Большой ребенок и наивный, как… декабрист. Извините меня. И еще он хорошо знает свою работу. И надо его поддержать, – она умолкла, смутившись вдруг своего порыва.

– Все? – спросил Мирошук. – Тогда сядьте, без вас разберемся.

– Нет, не все, – продолжала стоять Тая. – Я хочу обратиться к Софье Кондратьевне Тимофеевой, – она обернулась, поискала взглядом Тимофееву. – Вы хороший человек, я без шуток, я вас понимаю. Вам трудно все досталось в архиве, но вы сумели сберечь хранилище и приумножить. Это ваша заслуга, что архив один из лучших в стране. Поэтому я могла понять вас, когда днем вы накричали на Евгения Федоровича, правда, извините, не по делу. И мне было стыдно за вас. Но у вас такой характер. Вас заносит, и вы потом жалеете. Вы и сами жалеете, что затеяли эту историю с документами из сундука, я знаю.

– Все?! – перебил Мирошук.

– Нет, не все! – отрезала Тая. – Я перед всеми хочу вас попросить… Чтобы нам, студентам, хотелось вернуться на работу в архив, а не слинять к технарям, потолкавшись здесь… Я прошу вас, миленькая Софья Кондратьевна, я прошу вас… когда вы решите уйти на пенсию, сделайте все, чтобы на вашу должность заступил Колесников. Он хорошо знает дело, он достоин лучшего, чем имеет, поверьте…

В зале поднялся шум. И не было слышно, о чем там еще говорит Тая, отбиваясь от рук своих сокурсников.

– Софья Кондратьевна! – кричала Тая сквозь слезы. – Скажите этим дуракам! Они вас боятся, послушают! – Тая вырвалась из ряда и пробежками устремилась к выходу, ослабляя на ходу свой тесный синий галстук.

– Как ваша фамилия?! – крикнул ей вслед Мирошук.

Тая лишь отмахнулась.

А в это время на трибуну продиралась Софья Кондратьевна Тимофеева. Маленькая, крепкая, она властно раздвигала мешающих ей людей. Кто-то и сам, по-чумному, сторонился, точно от шаровой молнии, кто-то улыбался, произносил одобрительные слова.

– Как фамилия этой девушки, вашей практикантки? – нервно произнес Мирошук навстречу Тимофеевой.

– Ну, фамилию ее я вам, положим, не скажу, – буркнула Тимофеева, взбираясь на возвышение в конце зала. – Еще устроите ей какую-нибудь пакость.

Мирошук кисло улыбнулся, желая представить слова Тимофеевой как своеобразную шутку. Но это ему не удалось, и он нахмурился. Он решил, что Тимофееву сегодня не понесет на трибуну, – и на тебе, полезла, стерва языкастая.

– Шли бы вы на место, Евгений Федорович, – Тимофеева встала рядом с Колесниковым. – Не проросли же вы здесь.

– Может быть, Евгений Федорович еще не все сказал? – сухо вставил Мирошук.

– Из ваших наставлений? Все сказал, все. Верно? Вы все сказали, Колесников? – она смотрела снизу вверх, задрав голову. – У меня разговор поважнее вашей болтовни.

Колесников покорно отодвинулся, постоял и спустился в зал. Его взгляд скользил вдоль стены. Нины Чемодановой на месте не было. Он приостановился и внимательно посмотрел. Никакого сомнения, стена у радиатора оголилась… Приметив случайно пустующий стул, Колесников сел в своей привычной позе, ссутулив плечи и приспустив между коленями длинные руки. А может быть, Нина сидит поблизости, не могла же она уйти? Он поднял голову, огляделся. Кругом чужие лица, из знакомых, пожалуй, только Толя Брусницын, что сидел у самого прохода. «Откуда эти люди?» – вяло подумал Колесников и тут же услышал голос Тимофеевой.

– Жареным запахло, вот и набежали. А вовсе не из-за меня да Брусницына. С нами как-нибудь разберемся… Хочется им поглазеть, как сшибают с ног Илью Борисовича.

Тени закатного неба падали из потолочного стеклянного фонаря на круглое лицо Тимофеевой, придавая видимость прекрасного здоровья.

– Софья! – громогласно бросил с места Гальперин. – Что ты задираешься?!

– Софья Кондратьевна, мы еще коснемся этого вопроса, – рассерженно подхватил Мирошук. – Вы торопитесь.

Тимофеева повела рукой, словно их обоих повязала одним движением, сидите, мол, буду еще у вас спрашивать, что мне говорить… Со стороны это выглядело пренебрежительно, особенно для тех, кто мало знал Тимофееву. В зале послышалось возмущение…