– Если вам, Евгений Федорович, нечего сказать, – недовольно проговорил Мирошук, – так и не надо было затевать сыр-бор. У нас и без того хватает забот.

В другом состоянии Колесников мог бы догадаться, чем вызвано недовольство директора.

Тот, перед самым собранием, отвел Колесникова в сторону и дал понять, что Колесников, выступая на собрании, должен говорить о тяжелой обстановке в отделе хранения, связанной с диктаторскими замашками начальницы, Софьи Кондратьевны Тимофеевой. Вспомнить историю с сундуком. А он, как директор, его поддержит. Действительно, почему нельзя создать новый фонд, связанный с деятельностью художников-нонконформистов?

Но Колесников молчал, слушая директора вполуха. И вообще, катитесь все к черту. После того, как он расстался с Ниной, он никого не хотел видеть, забрался в хранилище и провел там все время до собрания, в одиночестве и покое, погруженный в радужные грезы…

А зал уже остывал к Колесникову. Интерес, вызванный его эпатажем, растворился в легкомыслии его улыбки. Люди пришли на бой быков, а им подносили тараканьи бега. Ну его к бесу, пусть убирается с трибуны. Второй вопрос повестки собрания касался Гальперина. А в чем суть, толком никто не знал, но сама фамилия известного в их кругу человека подогревала интерес.

– Освободи трибуну! – в голос кричали Колесникову из зала. – Ненормальный! Хватит паясничать.

Порученец Шелкопрядов поднялся с места, тяжело оперся на короткие руки.

– Товарищи! Не так все просто. Надо разобраться с Колесниковым. Полагаю, или он должен принести извинения помянутым в письме людям, и мы зафиксируем это протоколом, или… Признаться, я обескуражен его странным сейчас поведением.

Колесников увидел, как Чемоданова поднялась со своего места. С брезгливым выражением лица. И, повертев у виска пальцем, стала пробираться между рядами к выходу. Презрительный жест кольнул Колесникова в сердце. Он не только испугался, обида стянула дыхание. Как она не могла сейчас его понять? Значит, не поверила словам, которые он тогда говорил, в ее комнате? О давней своей любви к ней, о длинных ночах, заполненных мечтами о ней… Значит, не поверила и уходит с презрением к нему.

– Извините! – отчаянно выкрикнул Колесников. – Нина Васильевна! Куда вы?! – словно они были одни в этом помещении.

Чемоданова в растерянности остановилась. Такого дерзкого окрика она не ожидала. И все в зале посмотрели на нее в недоумении…

Да не намерен ли он поведать собранию о том, что между ними стряслось, в ужасе подумала Чемоданова. От такого мальчишки всего можно ожидать. Мысль эта словно парализовала Чемоданову. Она замерла в неудобной позе между спинкой стула и чьим-то коленями.

– Да пройдите, наконец, Нина Васильевна, – услышала Чемоданова грубый шепот. – Торчите перед лицом. Или сядьте.

Чемоданова повернула голову и увидела Таю. Ее остренький побелевший носик и два яростных зеленых глаза под сбитой челкой. Грубый тон девушки содержал в себе гораздо больше смысла, чем требование, выраженное в словах. И уязвил Чемоданову. Казалось, она слышала осуждение со стороны всех, кто сидел вокруг. Ей захотелось высечь эту девчонку, даже если при этом сама покажется смешной.

– Что ты, Евгений Федорович?! – ответила она дерзко. – Разве я могу оставить тебя в трудную минуту? – И, после летучей паузы, глумясь над собственной виной перед этой девчонкой, Таей, добавила, манерно переходя на вы: – Постою в проходе, авось и дождусь от вас путного мужского ответа, не век же вам столбом стоять на трибуне.

Больно придавливая колени Таи, она покинула ряд и привалилась вполоборота к стенному радиатору, заложив руки за спину. Казалось, еще шаг, и она вообще уйдет из зала.

Лицо Колесникова стало сухим и озабоченным. Недовольный взгляд Мирошука, вид его тощей и длинной, точно шило, фигуры раздражали Колесникова.

– Вот вы, Захар Савельевич, – проговорил Колесников, – сказали, что у вас, дескать, хватает и без меня забот… А каких, позвольте спросить? – Он с удивлением прислушался, как зал притих. – Я отвечу, каких забот! Составляете наивные заметки в «Вечернюю газету», надергивая забавные случаи из архивных документов.

– При чем тут это?! – растерялся Мирошук.

– А при том! Вот они, ваши заботы. А монастырю сто пятьдесят лет, он разваливается. В хранилищах теснотища… Но я о другом. В своем письме я шутя помянул вас – не поделитесь ли вы своей зарплатой с нами, трудягами архива? А теперь гляжу и думаю – в чем мне оправдываться? С вас все и начинается, уважаемый Захар Савельевич. Вы давно могли погасить конфликт. Приказали бы, скажем, Софье Кондратьевне разделить фонд зарплаты недостающих работников между нами, кто работает за двоих, а получает гроши…

– Но позвольте! – вскричал Мирошук. – Это демагогия! Что вы пишите в своем письме? Вы требуете отправить Тимофееву на пенсию, а вас сделать руководителем отдела хранения и комплектации.

– Не так, не так! – воспротивился Колесников. – Я пишу, что Тимофеева подошла к пенсионному возрасту. И предлагаю на ее место свою кандидатуру.

– Софья Кондратьевна не собирается на пенсию! – выкрикнула из зала Шура Портнова. – Она еще тебя, дистрофика, за пояс заткнет, выскочка!

И многие в зале обернулись к Тимофеевой. Обычно Софья Кондратьевна сидела на собрании среди сотрудников своего отдела. Но сегодня она расположилась в стороне, рядом с Гальпериным. Маленького роста, пухлая, в неизменной вязаной шапочке, рядом с увесистым Гальпериным она была почти не видна. А главное – молчалива. И когда читали письмо, и когда выступали сотрудники, и даже когда директор обронил что-то обидное в адрес отдела хранения, желая направить собрание в определенное русло… Тимофеева молчала, точно спала. «Софочка», которая была заводилой любого сборища, вступала в спор, кричала, глотала лекарства и отсчитывала капли, стучала маленькой ладошкой, доказывая свое, на этот раз молчала.

Ксения в любопытстве вытянула шею. Она столько слышала о Тимофеевой от Гальперина, но никогда ее не видела – в хранилище обычные посетители архива не попадают. И на этот раз ей не удалось увидеть Тимофееву – взор уперся в Гальперина. Наконец-то! Вот он где… Громоздкий, рыхлый, он едва умещался на узком стуле. За ним проглядывала чья-то маленькая женская фигура, но Ксении она была уже неинтересна. Здесь он, здесь, успокоилась Ксения, сидит, увалень! И Ксения приняла прежнюю позу, очень жалея, что опоздала к началу собрания. Видно, жарковато тут было…

Шура Портнова своим возгласом, видно, крепко задела Женю Колесникова. Он вгляделся в зал.

– Как тебе не стыдно, Шурочка? Сама перебиваешься, моешь полы ночью, в парикмахерской. Телеграммы разносишь, – тихо произнес он. И, помолчав, выкрикнул:

– Нас специально выдерживают на голодном пайке, на низкой зарплате! Им выгодно держать нас в бедности! Нами легче управлять, вот что! Мы на все готовы, чтобы и этого не отняли!

– Перестаньте, Колесников! – завопила Шереметьева. – Болтовня!

– Дайте ему сказать! – взвилась Тая.

Ее поддерживали сидящие рядом практиканты, скандируя: «Слово Колесникову! Слово Колесникову!»

Мирошук с горячностью стукнул кулаком по столу. Шелкопрядов испуганно зыркнул на директора и что-то пробормотал. Тренькнул стакан о графин.

– Не позволю! – Мирошук поднялся на ноги. – Вы вот что, Колесников… Не забывайтесь, вот! Ясно? Если у вас нелады в отделе, расхождения с руководством, так и скажите! А не топчитесь трусливо вокруг да около.

Колесников усмехнулся и сощурил глаза, словно решая – говорить, нет?

– Это вы о чем, Захар Савельевич? – начал он ерническим голосом. – Вы меня просили перед собранием куснуть Тимофееву. Пользуясь историей с документами из сундука. Обещали поддержку, если Тимофеева встанет на дыбы! – сейчас Колесников не выбирал слов.

Но сказанное довольно точно рисовало нрав Софьи Кондратьевны Тимофеевой, и многие засмеялись.

Мирошук коленями едва не опрокинул стул. Сплюснутое с висков лицо, казалось, еще более стянулось, проявляя темные, разновеликие глаза. Он достал очки, руки заметно дрожали.