Всё так же изящен и красив. Даже лучше, чем раньше, в смысле обманчивого благородства. Точёный профиль: юношеский припухлый подбородок сейчас подтянулся, скулы выдались, рельефно заострились. Глаза, вокруг которых уже наметились мужественные морщины, приобрели загадочную значимость. И… Лёля с первой же минуты, вдохнув забытый запах, опять хотела только одного – прижаться к этому человеку. Чувство это ничего хорошего не сулило.
Не здороваясь, Лёля отрывисто и строго произнесла:
– Я просто была поблизости, зашла по пути ненадолго. Ты о чём-то хотел поговорить? Говори. А потом пойду.
– Почему ты такая сердитая? Я вот очень счастлив тебя видеть, – глаза Клода блестели неподдельной радостью.
Лёля огляделась. В студии царил бардак. Причём Бардак с большой буквы. Все ещё закрытая пыльными чехлами мебель; пустые мольберты, уныло отсвечивающие серыми остовами; тюбики с давно высохшей краской, разбросанные по полу. Везде валялись скомканные тряпки непонятного назначения и происхождения, а на небольшом столе явно со вчерашнего вечера вперемешку громоздились остатки закуски, пустые и начатые бутылки из-под спиртных напитков. В углу кучей навалились блокноты с эскизами, карандаши, одиночные носки и почему-то шерстяная шапочка. И именно от вида этой шапочки Лёлю передёрнуло до глубины души.
Клод подскочил к небрежно застеленному для ночи дивану (простынь сбита на край, одеяло в пододеяльнике собрано в комок, одежда вокруг постели разбросана в беспорядке), накинул на весь этот разгуляй замызганный клетчатый плед. Лёля, не снимая плаща, осторожно села на край дивана. Клод всё с тем же ясным сиянием в глазах смотрел на неё:
– Давай начнём с того, что мы очень рады друг друга видеть.
Лёля удивилась:
– Ты не находишь это странным?
– Что именно? – горячо затараторил Клод. – Я соскучился, нашёл твой номер телефона и, между прочим, очень волновался, когда его набирал…
– То, что ты пропал неожиданно на черт знает сколько лет, а потом вдруг объявился, как ни в чём не бывало. И ещё ведёшь себя так, будто имеешь на меня какие-то права.
Клод присел рядом с Лёлей, попытался её обнять, в голосе появились игривые нотки:
– А я не имею?
Лёля сбросила с плеча его руку:
– Абсолютно никаких.
Клод погрустнел:
– Лёль, я не… Ты не представляешь.… В общем, я получил тогда предложение, от которого не мог отказаться. И уехал за границу.
Лёля вспомнила тот ужасный год, когда она чуть не покончила с собой от тоски по его запаху и этим сильным, но изящным запястьям, и откровенно произнесла:
– Я бы последовала тогда за тобой на край света. Ты это знал.
– Не мог, пойми, я не мог… – очень тоскливо протянул Клод, и вдруг без всякого перехода зашептал на ухо, едва касаясь губами:
– Можно я тебя поцелую?
Лёля ещё нашла в себе силы отрицательно дёрнуть головой, но вдруг глаза её выхватили из всей картины этого дня чувственные запястья Клода, и её потянуло, закружило, опять перехватило дыхание. Запрет получился совсем не убедительный, и Клод воспринял это как сигнал. Не обращая внимания на её сопротивление, он захватил в капкан рук её талию. Отстраняясь, Лёля открыла шею, и тут же Клод, звериным инстинктом впился в неё губами. Это был последний штрих в его личной картине «Возвращение Лёли». Она позорно капитулировала. Теперь Клод жил везде – вокруг неё, над ней, в ней. Падая в свой малодушный позор, последнее, что слышала Лёля в ватной тишине, это горячий шёпот Клода:
– Только тебя… Только ты… Все это время… Всегда.
Ну, и ещё слышала Лёля, как кровь клокотала в висках.
Глава четвертая. Следы преступления
– Ох, нет, нет, – антиквар проявил необыкновенную для меланхолии обоих близнецов прыть. Он подбежал к Еве и попытался с силой выдернуть шарик из её рук. – Не сегодня, это вообще не для вас, у меня есть кое-что другое.
Но шар с глазом не желал отрываться от Евиной ладони. Он словно намертво прилип к ней, умоляюще вращая тёмным зрачком из-под вцепившихся в него пальцев Альфреда. Антиквар поднатужился, потянул изо всех сил, упёршись другой рукой в стену. Он весь покраснел от напряжения, и Еве стало его жалко.
– Это не я, – виновато прошептала она. – Оно само…
– Вот же, – закричал антиквар, и отпустил шар, который тут же мягко закачался на Евиной ладони. Ещё чуть-чуть, и он бы скатился с неё, если бы девушка не сжала торопливо пальцы.
– Чёртова Зреть, – рыкнул Альфред, метнув в шар взгляд, полный ненависти. – Ну почему у Странника опять не нашлось больше ничего для заклада?!
Антиквар неожиданно быстро успокоился и вытер локтем внезапно вспотевший лоб.
– Ну, раз он так решил, придётся подарить его вам. И вы…Дорогая, вы точно не ведьма? Зреть к кому попало не липнет.
Ева молча покачала головой.
– В ней заключена большая сила, – хмуро кивнул антиквар на шар. – Только не спрашивайте меня – какая. Странник постоянно закладывает его, я избавляюсь, а этот чёртов глаз опять и опять возвращается. И все время Странник сдирает за него три шкуры, уж вы мне поверьте. Втридорога. Но у меня Зреть ни разу не проявила себя. Никак. Валялась бесполезной безделушкой. А тут нате вам, характер показывает…
Шар неожиданно, но весело подмигнул Еве. И она поняла, что ей очень нужен этот…предмет.
– Может… – Ева прикидывала, сколько может стоить прозрачный мячик с человеческим глазом внутри. – Может, я смогу купить его?
Глаз в шаре благодарно засиял, а потом довольно зажмурился.
– И-и-их, – махнул рукой Альфред. – Берите так, раз уж он вас выбрал. Но за последствия я не отвечаю. Договорились?
Ева кивнула, а антиквар, вспомнив что-то, ещё раз ухнул с досадой. И протянул ей на раскрытой ладони небольшую статуэтку из дерева, выкрашенного в беспросветную смолу.
– Это же ваш год, год Чёрной козы, – торжественно объявил он.
Нового Альфред для Евы ничего не открыл. Она и без него знала, что это её год. Удивилась Ева, понятное дело тому, что антиквар знал год её рождения, хотя виделись они первый раз в жизни. Но решила не показывать своего удивления, а просто приняла изящную фигурку с золотыми, круто загнутыми рогами и не менее крутым, живописно выпирающим признаком мужского достоинства.
– Слушайте, это не коза вовсе, – обратилась Ева к антиквару.
Он шикнул на Агасфера, который в очередной раз поднял голову и заворчал, тут же горячо заспорил:
– Да вы что – не коза! Посмотрите. Это вам не собака, не свинья. Ну почему не коза-то?
– А я вам не девочка юная, – в Еве не вовремя взыграло упрямство. – Что же я, по-вашему, совсем ничего не понимаю? Говорю вам, это не коза. Это явный козёл.
Альфред выхватил статуэтку, глянул на неё внимательно, в ужасе закатил глаза.
– Ну вот, опять всё перепутали, сволочи, опять…
Ева несколько минут наблюдала за его страданиями, пока, наконец, он не успокоился. Вздохнул пару раз полной грудью, уже совершенно спокойно произнёс:
– Придётся вам взять и это. Ничего не поделаешь. Судьба. Поздравляю вас с наступающим годом чёрного козла!
Статуэтка чёрного козла нагло ощерилась прямо в лицо. И тут, именно в этот момент, что-то случилось с Евой. Мягко толкнулся в ладони глаз, и у неё закружилась голова. Антиквар, огромный пёс и вообще вся лавка поехали вдаль, в пространстве, заполняя его собой, засуетились какие-то крошечные существа, и из их мельтешения перед глазами образовалась совершенно иная картина.
Увидела же Ева явно, как стояли два брата-близнеца в таверне друг напротив друга много лет назад. Поняла она так же сразу, что Фред был спокоен, а лицо Альфреда в тот момент исказилось яростью.
– Почему всегда так? – кричал на брата Альфред. – Почему ты всегда такой безупречный, всеми любимый, и все достаётся тебе? Самые вкусные конфеты мама давала тебе, самые лучшие игрушки – тебе, таверну отец завещал тоже – тебе. А теперь…
Фред пытался успокоить брата:
– Нам все доставалось поровну, и, вспомни, я вдобавок всегда отдавал тебе свои конфеты. И половину таверны готов отдать. Но, извини, я не могу поделить между нами Жанну. Мы любим друг друга, так получилось. Успокойся. Ты встретишь ещё хорошую девушку, полюбишь. А здесь уже ничего не поделаешь. Я сделал предложение, и Жанна согласилась стать моей женой.