– Эй, – закричала Ева, кидаясь к забытой сумочке.
Она схватила ее, плотно набитую и размахрившуюся по углам, торопливо бросив Лёле:
– Я позже перезвоню. Подождите!
Седой мужчина со шрамом спрыгнул на гравий прежде, чем поезд успел остановиться. Это казалось уже какой-то фантасмагорией: он словно убегал от Евы, хотя она собиралась вернуть его же вещь.
– Вы забыли барсетку!
Ева тщетно вглядывалась во тьму, в которой тут же растворилась странный незнакомец. Она дернула застежку, увидела портмоне, раздутое пачкой купюр. Непроизвольно потянула за яркий квадратик картона, на котором свежей зеленью на красном фоне улыбался мультяшный паровозик.
– Тут же деньги и документы, – только и успела пробормотать.
Как…
Поезд дернулся, трогаясь с места, и Ева с ужасом осознала, что вываливается в темноту из закрывающейся двери электрички.
Лысое чудовище, шмыгнувшее за парнем в тамбур, забилось в судорогах, мяч выкатился из его-её ладоней. Оживший рисунок протянул руки к Еве в отчаянной попытке быть замеченным, но где там!
Ева безнадежно падала во тьму.
И телефон, и барсетка, вырвавшись из рук, пропали под набирающим ход поездом. Колени больно проехали по гравию, вытянутые ладони одновременно обожгло и стукнуло, пронзив ударом до самого плеча. Остро пробороздило мелкими камнями щеку. Ева вскрикнула – и от страха, и от боли, и от обиды, но вопль ее затонул в перестуке колес, уносящих электричку в дальние и темные дали.
Осознание ужаса положения пришло не сразу. Сначала в голове плавно и не торопясь проплыла мысль: господи, ну почему так больно? А потом: наверное, тушь размазалась. И сразу: о, нет, электричка ушла.
– Я сплю, – вслух сказала Ева. – Это просто ночной кошмар.
Она осторожно приподняла голову, пошевелила ногами и руками. Кажется, все работало, только саднило поцарапанную щеку и разодранную ладонь. Ну, и колено сильно болело. Пахло мазутом и горячим металлом. Было тихо и темно, где-то очень вдали и невнятно марал тусклый свет фонаря. Отблеск луны подчеркивал бесконечность лестницы рельсов и шпал. Ева, стоя на четвереньках, оглушено вертела головой по сторонам, одновременно пытаясь разобраться в степени случившегося кошмара.
В ладони кололо и мешалось, она разжала пальцы и поняла, что все еще держит квадратик картона, который вытащила из барсетки. Это был, кажется, проездной билет, какой-то слишком мультяшный, словно картинка из детской книжки: улыбающийся паровозик и надпись дугой: «проезд в обе стороны». Она машинально сунула мятый квадратик в карман, с наслаждением сжимая и разжимая затекшие пальцы.
Пронеслась мысль, что где-то должен быть ее мобильник и проклятая барсетка, которую она пыталась вернуть пропавшему парню с жутким третий глазом, пусть он ей и померещился. Пронзила злость и на него, и на чрезмерно сердобольную себя, и на барсетку.
Ева села на мелкие камешки и взвыла. Стоп! Нужно успокоиться и подумать. Здесь не было ничего – ни какого-то полустанка, ни даже маленькой будочки, в которой бы могли продавать билеты. Только серая платформа – полоса насыпанной гравийки, упирающейся в неясные силуэты высоких деревьев. Искать телефон сейчас казалось безумием – так темно и, честно сказать, страшно. Но этот седой парень… Он же куда-то точно пошел. Значит, рядом должен быть населенный пункт. Деревня там какая или дачный поселок.
Нужно найти людей. Это первое. Кто вообще может жить в такой глуши? Ева с трудом поднялась, охнула и побрела к тусклому фонарю, мерцающему из-за деревьев.
С той стороны, перебивая запах железной дороги, принесло что-то… Такое, как в цветочном магазине: тянуло чуть мхом, влажной землей, и еще чем-то терпким. Отблеск света расширялся, становился ярче и насыщенней.
Когда Ева продралась по едва намечающейся тропке сквозь колючие кусты, она обрадовалась: здесь и в самом деле раскинулся какой-то довольно симпатичный населенный пункт. Впереди в кругу фонарей маячила небольшая площадь, выложенная брусчаткой, в центре которой высился замшелый фонтан. С тихим журчанием слабый ручеек стекал с распустившихся каменных цветов в круглую чашу. От площади в разные стороны расходились, теряясь во тьме, переулки, с небольшими домишками. Свет ни в одном окне не горел, и Ева свернула в первый попавшийся, в надежде встретить хоть кого-нибудь.
В одном месте ей показалось какое-то движение: сквозь частую ограду, над которой высился небольшой палисадник, просочилось негромкое, как бы стариковское ворчание. Словно кто-то медленно ходил по палисаднику, бурча себе под нос. Ева скрипнула калиткой, которая оказалась незапертой, и тут же в темноте врезалась в большое дремучее дерево, от неожиданности опять свалившись на влажную землю.
Вдруг прямо перед ней с тихим скрипом отворилась дверь. Тонкая полоска света мгновенно разрослась, и Ева полностью попала в эту иллюминацию во всём неприглядном виде. А на пороге стоял человек, сразу же вызвавший в Еве ощущение осени. Он, чуть наклонив голову, с ироническим интересом рассматривал нежданную гостью.
Девушка неуклюже поднималась с четверенек и чувствовала свои мокрые спутанные пряди волос, потёкшую тушь на лице, перемазанную в чернозёме одежду, руки и грязные кроссовки. На новые джинсы налипли засохшие былинки травы.
От неожиданности Ева не нашла ничего лучшего, чем выпалить:
– Вы кто?
Мужчина рассмеялся:
– Наверное, человек. А точнее – Адам.
– Ну, надо же, – растерянно пробормотала Ева. – Это же…
– А почему ты так удивилась?
– Потому что я – Ева…
Это и в самом деле было как-то… Странно. Ева никогда не встречала никого с именем Адам.
– Факт, что ты – Ева. И факт, что он – Адам. С фактами не поспоришь, – вдруг совсем рядом раздался трескучий старческий голос.
Тот самый, который Ева слышала из-за изгороди. Зябко и нервно потирая ладони, она огляделась вокруг. Кроме неё и хозяина дома, рядом никого не было.
– Вот видишь, и Старое дерево подтверждает, что это факт. А Старое дерево всегда глаголет только истины. Причём, прописные. Так, что я – Адам. И будем знакомы.
– Я отстала от поезда, – наконец, Ева вспомнила, почему она оказалась в чужом палисаднике. – А там нет станции… Ни расписания, ни билетной кассы. Темно.
Она вдруг всхлипнула.
– До утра электричек не будет, – покачал головой Адам. – Здесь вообще всего два раза в сутки поезд останавливается на минуту. Туда и обратно.
– Но как же… – Ева уже готова была разрыдаться.
– Все поправимо, – улыбнулся вдруг Адам.
Улыбка у него была прекрасная. Широкая, белозубая, бесхитростная.
– Заходи в дом, обсыхать и пить чай. Если будешь себя хорошо вести, так и быть – дам ещё и варенья.
– А… где я? – предприняла Ева ещё одну попытку понять хоть что-нибудь.
Адам гостеприимно распахнул руки, нарочито демонстрируя дружелюбие:
– Похоже, у меня в гостях. Раз так получилось, то проходи.
Оглядываясь по сторонам, и пытаясь незаметно себя ущипнуть, чтобы удостовериться, что всё происходит на самом деле, Ева прошла в дом. А что ей ещё оставалось делать?
***
Лёля отвернулась от экрана монитора и наконец-то посмотрела на мужа. Аркадий сидел в кресле с книгой. Она полюбовалась им. Таким спокойным, элегантным, основательным и умным.
– Извини, Ева опять плакала над своей унылой жизнью без высоких вдохновений. Так о чём я тебе говорила?
– Рассказывала, что у вас лекарства с новыми ценами пришли…
– Ну, да. Народ возмущается, хотя я сама в шоке. Орут-то на меня.
– Ну, на тебя поорёшь, как же…
– Пытаются. Мужик один увидел цены на «Фестал», и мне: «Триста рублей от поноса!». Я ему спокойно так: «Ждите тогда, когда само пройдёт. Или руки перед едой мойте тщательней». Он позеленел весь, бедолага…
Лёля являлась фармацевтом по профессии, мышлению и образу существования. Она гордилась тщательно выстроенной жизненной системой. В ней каждая шестерёнка была на своём месте, и все они плотно прилегали друг к другу, вращая сложный механизм, называемый жизнью Лёли. Семья, работа, друзья и здоровье. Выбивалась из этого механизма только шестерёнка Ева, которая постоянно (а знакомы они лет с пяти, то есть, собственно говоря, всю сознательную жизнь) стремилась в какие-то не свойственные нормальному человеку материи.