Где-то к полудню Иван выехал на берег широкой реки. За ней раскинулись поля, а на горизонте виднелся лес. Если бы не пасмурная погода, пейзаж вселил бы в душу дембеля бесконечную радость, какую испытывает любой россиянин, видя золотое раздолье. Но низкие тучи заполняли воздух прохладной сыростью и предчувствием затяжного дождя, северный ветер также не добавлял оптимизма.

«Наверное, потепление, вызванное Злодием, закончилось», – подумалось парню. Он поежился, хотя холодно не было. Так, авансом.

Спуск к воде был не слишком крутым, вдоль берега тянулись заросли ивняка и ракиты. Напротив одной из проплешин Емельянов-старший увидел костерок, у которого сидел, чуть покачиваясь, человек.

– Ну, хоть не одному обедать, – сказал себе Иван и поехал к страннику.

Сидевший у костра заметил приближающегося дембеля метров за сто. Встал навстречу. Перед Старшим был явный китаец или, как называли здесь, кидаец. Скорей молодой. Полы тонко расшитого халата запылились на дорогах Эрэфии, сверкала бисером шапочка. Восточный человек широко расставил ноги, из-под полы торчали носки мягких матерчатых туфель. На широком поясе, исполненном из той же материи, что и халат, висел короткий кинжал.

Подъехав к костру, Иван рассмотрел лицо незнакомца. Широкие скулы сходились к неожиданно острому подбородку, не такие уж и узкие глаза глядели с проницательным интересом. Маленькая бородка топорщилась на ветру, макушку покрывала расшитая бисером шапчонка.

Пожитки путешественника умещались в небольшой мешок, расшитый ничуть не хуже халата.

Дембель остановил коня и поприветствовал иноземца:

– Здравствуй, друг! Можно с тобой посидеть?

– Дорога слишком длинна, а время отдыха чересчур коротко, чтобы проводить их в одиночестве, – ровно и почти без акцента ответил незнакомец после короткого поклона. – Добрая беседа веселит нрав и приносит пользу. Садись, достопочтенный, сделай одолжение скромному Дону Жу Ану.

Воронежец спешился, прихватил седельную суму с провиантом, опустился возле огня. Кидаец поклонился еще раз и устроился на циновке.

От костра пахло чем-то умиротворяющим и настраивающим на философский лад.

– Меня Иваном зовут, – запоздало отрекомендовался Емельянов-старший. – Есть хочешь?

– Почту за честь разделить твою трапезу и скрашу ее вином, коего еще достаточно в моей горлянке. Но не тот ли ты герой, слава которого велика и молниеносна? Не тебя ли величают во всех концах света Сунь Бздынем?

– Сунь Бздынем? Что это значит?

– Воин, разящий врага пергаментным мечом.

– Емкий язык! – хохотнул дембель, доставая лепешки и сыр. – Да, был у меня бумажный меч, если так можно окрестить газету. Теперь приходится без него… Угощайся!

Дон Жу с достоинством принял еду и выудил из мешка горлянку с вином. Несколько минут трещал костер, чавкали два рта да булькало в двух глотках. Далекая птица обозначила тоскливым криком завершение трапезы.

Кидаец созерцал необъятные поля на противоположном берегу, а Иван пялился в костер.

– Известно, что человек способен бесконечно наблюдать за тремя вещами, – со вздохом промолвил Дон Жу, одергивая широкие рукава.

Старшой блеснул эрудицией:

– Ага, за горящим огнем, текущей водой и как работают другие люди.

– Воистину многие знания открыты перед тобой, славный И Ван! – восхищенно воскликнул кидаец. – И объединив перечисленные тобой три вещи, мы придем к выводу, что самым идеальнейшим зрелищем является пожар. Не оттого ли при пожаре собираются столь многочисленные толпы зевак?

Дембель признал, что никогда не рассматривал известную мудрость с такой неожиданной точки зрения:

– Капец, это ты ловко! Я бы не дотумкал…

– Многие открытия совершаются позже, чем нам хотелось бы, достопочтенный И Ван, – великодушно заметил Дон Жу. – Но не будем кутаться в ветхие одежды самоуничижения! Ложная скромность отравляет энергию ци и ведет к поражению. А ты, я не сомневаюсь, держишь свой благословенный небом путь на войну.

– На какую?

Кидаец еле заметно приподнял бровь:

– Неужто тебе неведомо, что могущественный Тандыр-хан ведет свои тумены на земли Эрэфии?

– Нет.

– О! Видят все семь великих небес, я поторопился с умозаключениями, когда сопоставил направление твоего пути и события, грядущие на юге, – покачал головой Дон Жу.

– Блин, я вообще не в теме, – пробубнил Старшой, прикидывая, насколько война может сломать его планы.

– Если провидение уготовило тебе иную задачу, нежели оборона этих прекрасных земель, – кидаец обвел рукавом открывающийся перед ним вид, – то лучше обойди степи и Тянитолкаевское княжество стороной.

«А Карачун-то жук, – подумалось Ивану. – Велел нам с Егором встречаться в Тянитолкаеве, а братишке вовсе сказал поторопиться! Конечно, младший тут вроде боевой машины для убийства, супергерой. А если его ухлопают? Иди-ка ты в сопло, Карачун!»

В этот момент бабахнул гром и закапал дождь.

– Зашибись, сейчас вымокнем, – удрученно произнес Емельянов-старший.

– Не унывай, доблестный И Ван, – подмигнул Дон Жу.

Он извлек из мешка флейту и стал играть, прикрыв глаза. Мелодия выходила не очень оптимистическая, скорее наоборот. Дембель усмехнулся: «Полная гармония – будем мокрые и печальные». Он тоже смежил веки и понесся по волне кидайской музыки.

Чуть хрипловатые долгие ноты будто бы создавали гулкий туннель вокруг двух путников, и в какой-то миг Иван ощутил, что капли не падают. Он вытаращился на Дона Жу. Тот самозабвенно играл, а в мире бушевал дождь. Воронежец убедился: туннель действительно существует! Его невидимые своды обтекала вода. Полоска убегала куда-то за реку, где дождя не было вовсе.

Кидаец медленно поднялся, приоткрыл глаз. Подмигнул, показал кивком, мол, бери шмотки и дуй за мной. Старшой понял. Сгреб мешок Дона Жу, свою суму, прихватил коня. Спокойно шагая к реке, восточный путешественник не прекратил игры, а, наоборот, задудел громче и пронзительнее. Зачарованный дембель топал за музыкантом, словно крыса из немецкой сказки. Где-то через десять минут Иван глянул под ноги и обалдел: кидаец вел его по невидимому мосту, висящему над рекой.

Емельянов-старший обернулся на жеребца. Конь был в своеобразном трансе, иначе он бы с ума спятил от такого перехода.

Лишь Дон Жу играл и шел, чуть покачивая головой в такт протяжной мелодии.

– Ну, ты даешь! – сказал дембель, когда замолкла флейта.

– Да, это моя любимая песня. Она напоминает о весне в Поднебесной. – Спутник Ивана забрал свой мешок и спрятал инструмент. – А этот нехитрый образчик колдовства впечатлит редкого колдуна. В школе, где я обучался, невидимые строения учат возводить с пяти до двенадцати лет.

У жеребца постепенно прошел транс, и он затравленно оглядывался по сторонам, стараясь быть поближе к Емельянову-старшему.

– Не торопишься ли ты? – спросил дембеля кидаец.

– Уже нет, – хмуро проговорил Иван, предвкушая объезд войны.

– Тогда давай устроим стоянку и побеседуем.

Путешественники вновь развели огонь, еле насобирав сушняка. Вино скрашивало досуг, а пространные речи Дона Жу оказались весьма познавательными:

– Я был при дворе степного императора Тандыр-хана. Несколько лет я служил ему в качестве советника и представляю, какие жестокие времена придут в эту страну. Варвары неуемны. Я приложил все свои силы и знания, чтобы смягчить нрав владыки кочевников, но меня ждал крах. Ему чужды идеи мягкого захвата и постепенного государственного строительства. Тандыр-хан встал на путь саранчи, тогда как крепкую державу следует создавать с помощью муравьиного долготерпения.

Кидаец прервал речи, чтобы приложиться к горлянке, Старшой подкинул веток в костер.

– Некоторое время назад я покинул степного вождя, пообещав ему открывать ворота здешних городов. Я хотел мира, И Ван. Мне мнилось, что сдача без боя обойдется твоему народу меньшими потерями. Однако я испытывал сомнения в собственной правоте. Тогда я воскурил специальные благовония, переносящие дух молящегося в облачные чертоги Небесного Императора. Там мне было дозволено приблизиться к светлейшему владыке на сто жэней [10]. Отбив тысяча один поклон, я наконец посмел чуть приподнять глаза. Пораженный красотами дворца, твой скромный собеседник забыл задать вопрос, но, хвала Всесущему, услышал ответ. «Ты пытаешься кормить таоте! – сказал мне Самый Младший Помощник Небесного Императора, и я как наяву представил прожорливое чудовище, о котором велась речь. – Нет особой разницы в том, подадут ему еду на блюде или он съест ее сам». На этом аудиенция была окончена, я очнулся в лесу и со слезами счастья молился несколько часов подряд.